— «Прошу рассмотреть…»

— Нет, — сказала Элиза.

— Почему?

— Вы не просите.

Очень хорошо. Я зачеркнула.

— «Считаю необходимым…»

— Слабо.

— Вы очень требовательны к глаголам.

— Совет тоже.

Попробовала снова. Каждая фраза должна была опираться на документ. Дата первого проявления. Отсутствие пострадавших. Временный характер первого барьера. Отсутствие обещанного обучения. Усиление через два года. Конфликт интересов отца. Подавление истинной связи. Сохранение родовой ответственности без фактического участия подписанта в моей жизни. Потенциальный риск для детей. Я писала. Перо несколько раз останавливалось. Рука дрожала. Не от боли, а от того, что каждый пункт возвращал мне право говорить о собственном теле в первом лице. Не: «Объект Аннета Ноарфламм». А: «Я». Очень маленькое слово. Но Совет почему-то избегал его тридцать лет. В конце мы дошли до главного требования. Я прочитала вслух:

— «Требую пересмотра законности барьера, установленного на мне в возрасте пяти лет, отмены всех действующих ограничений, не подтверждённых моим совершеннолетним согласием, а также прекращения распространения старых родовых соглашений на моих детей».

Элиза кивнула. Натали тоже. Я перечитала ещё раз. Не «прошу». Не «надеюсь на содействие». Не «буду благодарна за рассмотрение». Требую. Красивое слово. Немного грубое. Мне понравилось.

Я перевернула лист. Поставила подпись - Аннета де Фенуар. Не Ноарфламм. Не потому, что отказывалась от крови. Ноарфламм был моей магией. Чёрным пламенем. Крыльями. Пространством. Но не подписью отца. Не клеткой. Не словом «объект».

Я.

Чернила блестели. Мы подождали, пока высохнут. Никто не торопил. Натали смотрела на подпись. Наверное, вспоминала документы, где рядом с моим именем расписывались другие. Когда-то за меня. Теперь — я сама.

— Ты когда-нибудь захочешь его увидеть? — спросила она.

Не «увидишь». Не «позволишь приехать». Захочешь. Я посмотрела на свою подпись. Представила отца. Лицо помнила плохо. Голос значительно лучше. Спокойный. Холодный. Уверенный. Он говорил, что я не должна проявляться. Что нестабильность создаёт проблемы. Что есть другая семья. Хотела ли я увидеть, каким он стал? Спросить? Ударить? Показать ему крылья? Последнее внезапно показалось особенно привлекательным. Очень по-взрослому.

— Не знаю.

Опасное слово, но честное. Иногда «не знаю» было не способом спрятаться. Просто местом, где решение ещё не появилось. Натали кивнула. Потом спросила тише:

— А меня?

Я подняла глаза. Она уже была здесь. Провела ночь в моём доме. Принесла документы. Рассказала правду. Согласилась с обвинениями, от которых могла защищаться. Не требовала детей. Не требовала прощения. Это не возвращало одиннадцать лет. Но отличалось от молчания.

— Ты уже здесь.

Натали сжала пальцы.

— Это не ответ.

— Знаю, - я помолчала. — Пока другого нет.

Не прощение. Не разрешение остаться. Не изгнание. Граница. Натали кивнула. Приняла. И даже не спросила точного срока. Теодор, вероятно, был бы недоволен. Но, возможно, после краткого объяснения допустил бы исключение.

Через час заявление отправили. Лоран подготовил три копии. Одну оставили в нашем архиве. Вторую официальный посыльный повёз в окружное представительство Совета с обязательной отметкой о принятии. Третью запечатали отдельно. Для отца. В его новый дом. К его новой семье. Я не знала имени женщины, ради брачного контракта с которой когда-то усилили мой барьер. Не знала имён их детей. Не знала, кто примет письмо. Слуга. Управляющий. Возможно, сама хозяйка дома. Но конверт всё равно войдёт туда. На печати будет моя фамилия - Де Фенуар. Его передадут человеку, который больше двадцати лет не писал дочери. Впервые за все эти годы он получит от меня письмо. Не просьбу. Не поздравление. Не попытку вернуть отношения. Официальное требование. Ответить за подпись. Иногда семейные встречи начинались с объятий. У нас — с зарегистрированного уведомления.

Что ж. Каждому роду свои традиции.

Глава 22. Право знать

Аннета

Ответ Совета пришёл через восемь дней. Ответ отца — через девять. Очень показательно. Восемь дней Совет изучал заявление, поднимал архивы, проверял старые подписи, сверял номера протоколов и, вероятно, проводил несколько заседаний о том, какие права всё ещё считает своими. Девять дней понадобилось моему отцу, чтобы получить письмо от дочери, которую он не видел больше двадцати лет, и написать одну страницу. Совет прислал четырнадцать. Отец — одну. Если судить исключительно по количеству бумаги, Совет был значительно более вовлечён в мою жизнь. Очень тревожный вывод. На девятый день оба конверта лежали на моём столе. Письмо Совета провело там со вчерашнего утра. Запечатанное. Тяжёлое. Терпеливое. Отец, как обычно, появился позже.

Письмо Совета было официальным, запечатанным серым сургучом. На обороте стояли три регистрационных номера, две печати и пометка: «Срочное рассмотрение». Разумеется. Когда они держали барьер внутри ребёнка тридцать лет, срочности не было. Когда ребёнок вырос и потребовал объяснений — появилась.

Конверт отца выглядел значительно скромнее. Плотная светло-серая бумага. Аккуратная печать. Чужой герб. Никакой чёрной птицы рода Ноарфламм. Серебряный волк на тёмном щите. Я долго смотрела на оба письма. Логично было начать с Совета. Именно их ответ определял дату пересмотра, условия проверки, полномочия Тарса и возможные риски для детей. Отец уже не должен был определять ничего. По крайней мере, именно это я повторяла себе последние несколько дней. Но его подпись всё ещё стояла под старым договором. Его согласие. Отказ. Признание. Даже отсутствие продолжало что-то значить. Очень семейная форма участия. Не приходить больше двадцати лет, но всё равно влиять на решения. Талант.

Я открыла его письмо первым. Не потому, что чего-то ждала. Из практических соображений. Совет мог подождать ещё несколько минут. Отец уже заставил ждать больше двадцати лет. Думаю, разница была допустима. Конверт оказался плотным. Очень качественная бумага. Хороший сургуч. Чёткий герб. По крайней мере, канцелярские принадлежности у новой семьи были в полном порядке. Это успокаивало. Я сломала печать. Серебряный волк исчез под пальцами. На внешней стороне конверта стояло имя: Эдгар Валькорт. Когда-то в документах он значился Эдгаром Ноарфламм. Не по рождению. По браку. После развода с Натали отказался от фамилии её рода и вернул собственную. Очень интересно. От фамилии отказаться оказалось проще, чем от родовых прав на ребёнка. В документах Совета он проходил уже как Эдгар Валькорт. Муж другой женщины. Отец других детей. Человек, который больше двадцати лет не видел меня. И дед, который никогда не видел моих детей. Зато его подпись прекрасно сохранилась внутри моей магической клетки. Некоторые отношения удивительно живучи. Особенно юридические.

Я развернула лист. Действительно один. Ничего на обороте. Никаких приложений или пояснений. Одна страница. Очень экономный человек. Бумага пахла свежими чернилами и древесиной. Наверное, кабинетом. Я сразу разозлилась на себя за то, что попыталась представить это место. Большой стол. Хороший свет. Книжные шкафы. Семейные портреты. Возможно, письма от других детей. Тех, которым он отвечал не как стороне старого договора. Очень лишняя фантазия. Я начала читать. Почерк оказался ровным. Уверенным. Почти таким же, как подпись тридцатилетней давности. Приятно знать, что хоть что-то в человеке остаётся стабильным.

«Аннета.

Получил уведомление о начале пересмотра старого защитного договора.

Считаю необходимым напомнить, что решения принимались в условиях серьёзной угрозы, связанной с нестабильностью твоего дара. На тот момент ты была ребёнком, не способным оценить последствия. Я не возражаю против повторной проверки, если она будет проведена уполномоченными представителями Совета.

Личное присутствие считаю необязательным. При необходимости мой поверенный передаст пояснения. Прошу не вовлекать в разбирательство мою семью. События прошлого не имеют к ним отношения.