— Человек, который жил отдельно.

— Да.

— Готовился к другому браку.

— Да.

— Отказался оплачивать наставника.

Натали промолчала.

— Но при этом был очень обеспокоен, чтобы никто другой не получил права мной заниматься.

Элиза сказала:

— Родовые права для некоторых людей важнее присутствия.

Вот. Очень точная формулировка. Гермонд тоже долго считал, что отцовство прекрасно помещается в документы. Фамилия. Деньги. Отчёты. Право задавать вопросы. Присутствие, видимо, относилось к дополнительным услугам. Я снова посмотрела на строку.

— Значит, Гермонд не распознал меня из-за барьера.

Вспомнила первые годы брака. Иногда он смотрел странно. Слишком долго. Будто пытался услышать звук за стеной. Дракон реагировал. Что-то внутри него знало. Но связь не раскрывалась полностью. Я тогда решила, что он просто холодный. Это объяснение оказалось очень удобным и, как выяснилось, только частично правильным.

— Вероятно, — сказала Элиза.

Я вздохнула.

— Конечно.

— У меня нет доказательства, что барьер полностью блокировал распознавание.

— Но мог.

— Да.

— И сильно мешал.

— Почти наверняка.

Я посмотрела на неё.

— Вы сегодня особенно богаты опасными выражениями.

— Потому что документы неполные.

Непробиваемая женщина.

— Это его оправдывает?

Вопрос прозвучал быстрее, чем я решила задать. И относился не только к Элизе. Ко мне. К Гермонду. К детям. Если связь заглушили… Если он действительно не мог понять… Сколько вины исчезает? Элиза ответила сразу:

— Нет.

Я посмотрела на неё.

— Почему?

Хотела услышать границу. Где заканчивается чужое вмешательство и начинается его выбор.

— Барьер может объяснить, почему Гермонд не распознал истинную пару, - она положила лист. — Не объясняет, почему редко приезжал к детям.

Первое.

— Не объясняет развод через юриста.

Второе.

— Не объясняет пять лет молчания.

Третье.

— И не объясняет, почему, когда связь всё-таки пробивалась достаточно сильно, он не попытался разобраться.

Вот. Я выдохнула. Правильный ответ. Не превращал Гермонда в невиновную жертву Совета. Но и не обвинял его в том, чего он действительно мог не знать. Две правды. Очень неудобная вещь. Я предпочитала одну. Одна легче помещается в голове. Барьер украл у него возможность нормально распознать связь. Он сам не построил связь с детьми. Одно не отменяло другого.

— Она ещё существует?

— Да.

Я и сама знала. Чувствовала. Теперь особенно хорошо. Тонкая линия. Тёплая. Глубокая. Вплетённая в остатки узла. Иногда натягивалась, когда мне становилось больно. Иногда отзывалась на страх. Иногда в ней появлялся чужой жар.

— Он чувствует?

— После снятия слоёв — всё сильнее.

Я посмотрела в окно. Где-то далеко Гермонд мог просыпаться от моей боли. Чувствовать крылья. Тревогу. Чёрное пламя. Не понимать или уже прекрасно понимать.

— Может приехать?

— Физически? - Элиза посмотрела внимательнее.

— Нет.

Потому что физически Гермонд всегда мог приехать. Дороги существовали. Экипажи существовали. Деньги у него точно существовали. Иногда мне казалось, что они существовали у Гермонда особенно убедительно.

— Из-за связи.

— Может.

Неприятно.

— Только из-за неё?

— Не могу знать его мотивы.

Конечно. Ещё одно место, куда магическая диагностика не распространялась. Чужая голова. Очень жаль.

— Если приедет сейчас, как мне понять почему?

— Спросить.

Я посмотрела на Элизу.

— Вы сегодня особенно жестоки.

— Вы хотели точные ответы.

— Хотела.

— Вот.

Неприятная последовательность. Я отвернулась.

— Тогда я не хочу.

Элиза слегка наклонила голову.

— Чего?

— Чтобы он приехал только потому, что дракон тянет.

Не потому, что Теодор ждал. Не потому, что дочери выросли. Не потому, что ему понадобилось узнать, как они живут. Не потому, что я человек. Только потому, что пробуждённая магическая связь наконец стала достаточно громкой.

— Вы не можете управлять его причиной, — сказала Элиза. — Только своей реакцией.

Конечно. Опять границы. Я встала. Сидеть больше не хотелось. Подошла к окну. Во дворе были дети. Софи бежала через дорожку. За ней развевалась синяя лента. Насколько я помнила, вчера эта лента принадлежала Луизе. То есть происходило новое преступление. Афина шла медленно. Несла корзину с травами. Смотрела под ноги. Теодор стоял возле ступеней с тетрадью. Очень прямой. Вероятно, уже документировал незаконное перемещение ленты.

Мои. Все мои. Не Совета. Не рода Ноарфламм. Не рода де Фенуар. Не приложений к старым договорам. Мои дети.

— Что делать с Советом?

Нужно было решить до приезда Тарса. Не после того, как он войдёт. Не после того, как положит на стол готовое распоряжение. Раньше. Вот чему Элиза всё-таки меня научила.

— Подать заявление на пересмотр, — сказала она. — До проверки.

Я обернулась.

— Официально?

— Да.

— Потребовать отмены старых ограничений?

— Да.

— Их это не спровоцирует?

Я уже знала ответ. Но иногда человеку нужно услышать неприятность вслух, чтобы потом не притворяться удивлённым. Элиза посмотрела прямо.

— Их уже спровоцировало ваше выздоровление.

Я замерла. Не нападение. Не нарушение. Не угроза. Выздоровление. Я становилась неудобной, потому что переставала медленно умирать внутри конструкции, которую они считали стабильной. Это было почти смешно. Если бы не было так страшно. Натали добавила:

— Документы помогут доказать, что первоначальный барьер не имел достаточного основания.

Никто не пострадал. Обучение не предоставили. Временная мера осталась на десятилетия. Потом её усилили. Не из-за нового происшествия. Из-за интересов отца.

— Но его подпись действительна, — сказала я.

Пока он не откажется. Не подтвердит нарушения. Или пока не будет доказано, что подписывал в конфликте интересов.

— Тогда вызовем его, — сказала Натали.

— Нет.

Ответ опять вышел раньше мысли. Мать вздохнула.

— Аннета.

— Я не поеду к нему.

— Никто не предлагает.

— Не буду просить признать меня дочерью.

— Не нужно.

— Не пойду в его новый дом.

— Тоже не нужно.

— Не буду стоять перед другой семьёй и объяснять, что мне нужна помощь.

Натали спокойно ждала пока я выскажусь. Потом сказала:

— Нужно только заставить его отвечать за подпись.

Вот оно это другое. Не любовь. Не семья. Не признание. Ответственность. Он мог сколько угодно не считать себя моим отцом. Но подпись оставалась его. Очень неудобная вещь — письменные документы. Особенно когда человек привык исчезать.

Я долго молчала. Смотрела на Теодора. Он поднял голову к окну. Возможно, почувствовал мой взгляд. Не помахал. Просто проверил, что я на месте и снова опустил голову к записям. Если отец приедет, это не станет семейным возвращением. Ему не откроют детские комнаты. Не посадят во главе стола. Никто не назовёт его дедом только потому, что он появился. Он будет стороной договора. Человеком перед своей подписью.

— Хорошо.

Натали удивилась. Даже Элиза подняла взгляд на меня. Похоже, все ожидали минимум ещё десять минут сопротивления. Я тоже ожидала этого сопротивления. Видимо оно не оправдало наших ожиданий.

— Хорошо? — переспросила мать.

— Да.

— Он может отказаться.

— Пусть.

Я повернулась.

— Тогда будет письменный отказ.

Элиза кивнула.

— Именно.

Документ о том, что человек, сохранивший родовые права, отказался участвовать в пересмотре собственного решения. Совету станет значительно сложнее рассказывать о его продолжающейся ответственности. Очень красиво. Иногда бюрократия всё-таки кусала своего хозяина.

Мы начали составлять заявление. Долго. Очень долго. Я уже подозревала, что Совет использует сложные формулировки не для точности, а чтобы противник умер от старости раньше, чем закончит первый абзац. Элиза диктовала юридические обороты. Натали находила номера протоколов. Я писала. Иногда спорила.