Я моргнула.

— Что?

— Он сказал, что после установки барьера необходимость исчезла.

Несколько секунд я ничего не чувствовала. Потом рассмеялась без звука. Просто воздух вышел из груди. Губы растянулись. Веселья не было. Хотя логика получилась почти комической. Сначала отец настоял на временной клетке до обучения. Потом отказался оплачивать обучение, потому что клетка работала. Идеальная система. Проблема перестала быть заметной. Следовательно, проблемы нет. Это примерно как заколотить дверь в комнату с протекающей крышей и объявить ремонт завершённым, потому что внутрь больше никто не заходит.

— Очень удобно, - Натали молчала. — Сначала «временно, пока не научится».

Я загнула палец.

— Потом «учиться не нужно, потому что временное ограничение справляется».

Второй.

— Потом прошло тридцать лет.

Третий.

— Последовательная стратегия.

Элиза сухо заметила:

— С административной точки зрения довольно типичная.

Я посмотрела на неё.

— Вы пытаетесь сделать мне лучше?

— Нет.

— Хорошо. А то я испугалась.

Уголок её губ дрогнул совсем немного. Я снова посмотрела на Натали.

— А ты?

Она выпрямилась, будто ждала именно этого.

— У меня не было доступа к его средствам. После развода…

— Ты могла искать.

Слова вышли быстрее, чем успела сделать их мягче. Не стала возвращать. Пусть лежат. Иногда мягкость — просто ещё один способ не договорить.

— Как я.

Натали побледнела. Я знала, что бью точно. И знала, что сравнение не совсем справедливое. Я была взрослой. У меня были дети. Дом. Хоть какие-то связи. Она тогда тоже оказалась без привычной опоры. Но боль редко приходит с приложением, где указано, какие обвинения допустимы.

— Деньги можно было заработать, — продолжила я. — Продать украшения. Найти наставника без титула. Договориться об оплате частями.

Я посмотрела на Элизу.

— Я вообще нашла своего наставника на дороге после обморока.

Элиза подняла бровь.

— Очень профессиональный способ поиска специалиста.

— Зато сработало.

— Случайно.

— Тем более экономно.

Натали почти улыбнулась. Почти. Я снова стала серьёзной.

— Ты могла хотя бы попытаться.

Тишина. Жестоко? Да. Но правда редко приходит с хорошими манерами. Я знала, что такое остаться без доступа к деньгам мужа. Знала страх. Бедность. Неуверенность. Нежелание доверять незнакомому магу собственного ребёнка. Все причины существовали. Но существовали и варианты. Плохие. Рискованные. Унизительные. Дорогие. Но были. Натали кивнула. Приняла.

— Да. Могла.

— Не нашла.

— Нет.

Одно слово. Без оправдания. И почему-то именно это делало его тяжелее.

— Почему?

Она долго смотрела на кольцо рода Ноарфламм. На чёрный камень. На знак рода, который, судя по всему, прекрасно справлялся с символическим значением и гораздо хуже — с практической защитой членов семьи.

— Я боялась, что снятие барьера вернёт опасность.

Я молчала.

— Что ты не справишься.

Пауза.

— Что кто-нибудь пострадает.

Пауза.

— Что Совет решит забрать тебя.

Она подняла взгляд.

— Я выбрала тишину.

Очень знакомый выбор. Не трогать опасное. Не задавать вопросов. Не проверять. Не открывать клетку. Надеяться, что ребёнок приспособится. Семейная традиция номер два. Первая — исчезать без предупреждения. Вторая — принимать решения за других, потому что так спокойнее.

— За меня, — сказала я.

— Да.

Всё снова упиралось в это. Все выбирали за меня. Отец. Совет. Натали. Потом Гермонд. Он решал, когда приезжать. Когда отвечать. Что считать достаточной поддержкой. Какие вопросы по Теодору следует передать секретарю. А потом я сама решила за своих детей. Провела ритуал. Вплела истинную связь. Заперла собственную магию так крепко, что сердце однажды решило прекратить участие в проекте. И даже тогда не спросила себя: «Ты вообще хочешь жить?». Возможно, именно поэтому признание Натали причиняло столько боли. Я повторила её решение. С другими причинами. Из любви. Из страха. Чтобы защитить детей. Но результат был слишком знакомым. Я выбрала за себя будущую. Так же, как когда-то взрослые выбрали за пятилетнюю меня.

Комната стала тесной. Не магически. Пока. Давление поднялось от груди к плечам. Крылья захотели раскрыться. Я почувствовала их очень ясно. Суставы. Перья. Размах. Могла позволить. Элиза бы не остановила. Но мы сидели в кабинете. Здесь был стол. Четыре стула. Шкаф с документами. Чернильница. Три стопки бумаг. И несколько очень хрупких предметов, которые никак не участвовали в семейном конфликте и не заслуживали быть уничтоженными. Я удержала крылья не из страха, а из-за мебели. Вот он настоящий прогресс. Полгода назад я подавляла силу, потому что боялась себя. Теперь — потому что не хотела потом собирать бумаги с пола. Элиза заметила. Посмотрела на мои плечи. Потом на стол.

— Разумно.

— Спасибо.

— Особенно чернильница.

— Я тоже о ней подумала.

— Очень большой прогресс.

Натали переводила взгляд между нами. Наверное, пыталась понять, когда разговор о тридцатилетней магической травме успел превратиться в обсуждение безопасности канцелярских принадлежностей. В нашей семье всё было возможно. Я выдохнула.

— Второй слой.

Элиза сразу вернулась к документам.

— Через два года после первого, — сказала Натали. — После официального развода.

Мне было семь. Возраст Теодора. Опять. Очень неудобная точка сравнения.

— Отец потребовал убрать любые сигналы дара, которые могли вызвать родовой скандал.

Первый слой ограничивал всплески. Второй должен был сделать меня незаметной. Не слабее. Незаметнее. Заглушить силу настолько, чтобы другой сильный род не почувствовал, что внутри ребёнка существует нечто редкое.

— И истинную связь, — сказала Элиза.

Комната замолчала. Я посмотрела на неё. Она держала лист из третьего протокола. Палец лежал на строке: «Подавление сопряжённого отклика».

— Объясните точно.

Я уже догадывалась. Но после бессонной ночи над бумагами больше не собиралась строить выводы из догадок.

— Это формулировка, которую использовали для связи истинной пары.

Тишина. Натали побледнела. Она либо не понимала смысла этой строки раньше. Либо понимала технический термин, но не знала, к чему он относится. Я посмотрела на Элизу.

— С кем?

Она провела пальцами над листом не касаясь. Будто даже копия сохраняла часть магического рисунка.

— След драконий.

Сердце ударило сильнее.

— Гермонд?

— Скорее всего.

Скорее всего. Я уже начинала подозревать, что главной угрозой моей психике является не Совет, а осторожные формулировки специалистов.

— Насколько «скорее всего»?

— Настолько, насколько можно определить по копии тридцатилетнего документа.

— То есть?

— Очень вероятно.

— Прекрасно. Ещё одно опасное выражение.

Элиза не отреагировала. Я смотрела на бумагу. Имени Гермонда там не было. Только описание. Драконий отклик. Сопряжённый. Сильный. Потенциально способный вмешаться.

— Они знали?

— Не обязательно конкретного человека, — сказала Элиза. — Но видели, что структура вашего дара формирует парный отклик на драконью линию.

Истинная связь существовала до знакомства. Не полностью. Не как любовь. Не как готовая нить с именем. Скорее возможность. Направление. Магическая совместимость, которая однажды должна была найти вторую сторону. И Совет это увидел. После чего решил закрыть. Очень заботливо. Они вмешались в мою личную жизнь примерно за десять лет до того, как она началась. Я посмотрела на Натали.

— И подавили.

— Да, — сказала Элиза.

— Зачем?

Натали ответила первой:

— Чтобы другой сильный род не получил права вмешиваться в твоё воспитание.

Я медленно повернула голову.

— Отец хотел единоличный контроль?

— Да.

Я засмеялась на этот раз уже почти нормально.