— Не знаю.

— Значит, в следующий раз приедет?

Господи дай мне сил. Софи смотрела на меня с осторожной надеждой. Она уже согласилась, что отец не будет моим мужем. Теперь пыталась понять, останется ли он человеком, который может приехать на её праздник.

— Возможно.

Виолетта закрыла лицо руками. Первое открытое движение слабости. Плечи у неё дрогнули.

— Не говори ей так.

— Виолетта.

— Ты опять заставляешь ждать.

Тишина. Она была права. Это было хуже всего. Я делала с Софи то же, что Гермонд делал со всеми нами. Не обещала, но оставляла дверь открытой. «Возможно». «Потом». «Если получится». Слова, которые позволяли не говорить правду сегодня и переносили боль на завтра. Я повернулась к Софи. Она ждала.

— Я не знаю, приедет ли отец на следующий день рождения.

Её губы дрогнули.

— Но может?

Правда редко бывает полной, когда разговариваешь с ребёнком.

— Может.

— Хорошо.

Она откусила яблоко. Дети иногда принимают боль маленькими кусочками. Столько, сколько способны проглотить. Сегодня Софи могла принять только то, что отец, возможно, не приедет через год. Остальное подождёт.

Афина молчала. Она всё ещё держала Софи за руку и смотрела на людей, стоявших в комнате. Не на меня. На Марту. На Луизу в дверях. На Лорана, появившегося в коридоре и остановившегося, услышав разговор. Я протянула руку.

— Иди ко мне.

Она не двинулась.

— Афина?

— Мы останемся здесь?

— Да.

— Все?

Вот чего она боялась. Не развода. Не денег. Не другой женщины. Что люди начнут уходить один за другим. Сначала отец. Потом кто-нибудь ещё. И однажды она проснётся в пустом доме.

— Все.

— Марта?

— Если захочет.

Марта, стоявшая у стены, сказала:

— Захочу.

Голос у неё был твёрдым. Таким она обычно сообщала, что ребёнку следует принять лекарство и никакие переговоры не помогут. Афина посмотрела на Луизу, которая заглянула из коридора.

— И Луиза?

— Меня ещё никто не выгнал, — ответила та.

Потом скрестила руки и добавила взглядом, что даже при соответствующей попытке успех не гарантирован.

— И Лоран?

— Тоже.

Лоран кивнул из коридора. Афина кивнула в ответ и только тогда подошла. Медленно. Сначала отпустила руку Софи. Потом сделала несколько шагов и остановилась передо мной, словно всё ещё не была уверена, что имеет право занять место.

Я обняла её. Она прижалась ко мне крепко. Слишком крепко для тихой Афины. Софи присоединилась сразу. Втиснулась между нами, продолжая держать надкусанное яблоко. Его сок попал мне на рукав. Теодор увидел движение, завозился у Марты и протянул руки. Она передала его мне. Он оказался тяжёлым. Слишком много детей для двух рук. Афина прижималась слева. Софи — справа. Теодор лежал у меня на груди и пытался ухватить старшую сестру за волосы. Я держала всех, кого могла.

Виолетта осталась стоять одна возле окна.

— Иди сюда, — сказала я.

— Не хочу.

Голос снова стал ровным.

— Хорошо.

Не стала заставлять. Виолетта не простила бы объятий, предложенных как средство немедленно исправить то, что исправить нельзя. Она ушла первой. Не хлопнула дверью. Шаги поднялись по лестнице, потом наверху тихо закрылась дверь. Это семейное.

Остальные ещё некоторое время сидели рядом. Софи доела яблоко. Афина держалась за мою юбку. Теодор заснул у меня на руках, не зная, что стал наследником с отдельным приложением.

Вечером Теодор долго не засыпал. У него резались зубы. Дёсны покраснели. Он плакал, кусал игрушку, отказывался от еды и злился на весь мир. Очень разумная реакция. Я тоже хотела кусать предметы и злиться. Но взрослым полагалось выражать чувства более приемлемо. Например, подписывать документы. Я носила его по комнате успокаивая. От окна к двери. От двери к колыбели. Снова к окну. Защитный артефакт над дверью мягко светился. Пока ещё наш. Возможно. Руны вспыхивали одна за другой, следуя внутреннему ритму. Серебро отражало свет ночного кристалла. Я смотрела на серебряные драконьи руны и думала, сколько дней пройдёт, прежде чем за ним приедут.

В перечне имущества не было точной даты. Вероятно, после утверждения развода. Возможно, раньше. Люди Гермонда войдут в детскую. Снимут пластину со стены. Защитные линии погаснут. Они положат артефакт в бархатную коробку и увезут на юг. Куда? В хранилище? В другую детскую? Нет. Об этом думать нельзя.

Дом был тихим. Дети спали. Или делали вид что спали. Из комнаты Виолетты не доносилось ни звука. Под дверью горел свет. Она снова читала или сидела у окна. В комнате Софи и Афины один раз скрипнула кровать. Потом послышался тихий шёпот.

Документы лежали в кабинете. Мне дали десять дней. На самом деле — ни одного. С той минуты, когда господин Велье произнёс слово «развод», прежней жизни уже не существовало. Даже если Совет отказал бы Гермонду. Даже если бы я убедила его передумать. Я уже знала, что он подготовил документы за моей спиной. Что передал их через юриста. Что рассчитал базовые потребности детей. Что оставил себе право забрать сына. Что, возможно, существует другая женщина.

Вернуться в утро до приезда экипажа было невозможно. Можно было не подписывать. Спорить. Писать Гермонду. Просить. Требовать. Я представляла это письмо:

«Как ты мог?» - Он ответил бы фактами

«Подумай о детях» - Он уже подумал. Финансовая служба рассчитала сумму.

«Давай поговорим» - Он выбрал официальный порядок.

Можно было поехать к нему. Войти в городской дом. Потребовать встречи. Устроить скандал. Заставить хотя бы посмотреть мне в лицо. Но я вдруг поняла: бороться за этот брак означало бы продолжать ждать человека, который уже выбрал отсутствие. Не другую женщину. Не южные земли. Не свободу. Именно отсутствие. Он не хотел быть здесь. Не хотел разговаривать. Не хотел объяснять. Нельзя заставить человека вернуться в семью, если его устраивает быть только подписью внизу документов.

Теодор наконец уснул. Его тело обмякло у меня на руках. Игрушка выпала из пальцев и ударилась о ковёр. Я постояла ещё немного, проверяя дыхание. Потом положила его в колыбель. Медленно. Сначала спину. Потом голову. Поправила одеяло. Он сразу крепко сжал пальцы вокруг моего мизинца. Даже во сне не хотел отпускать. Я стояла рядом и смотрела на сына. На белую прядь. На серьёзное лицо, которое даже во сне иногда хмурилось. Шесть месяцев. Он ещё не знал, что отец отказался жить с нами. Софи не понимала. Афина боялась, что все уйдут. Виолетта понимала слишком много. А я должна была решить, как сохранить дом, прокормить детей и не дать роду де Фенуар однажды признать наши условия недостаточными. Я осторожно высвободила руку. Теодор недовольно пошевелился, но не проснулся.

Я спустилась на первый этаж и застыла в холле. На столике лежал ключ от дома. Старый. Тяжёлый. Кованое кольцо потемнело от времени. Этим ключом открывали главную дверь ещё задолго до моего появления в семье. Его носила экономка Гермонда. Потом управляющий. После рождения Виолетты Гермонд отдал его мне.

— Теперь это твой дом, — сказал он.

Тогда слова звучали как обещание счастья. Теперь дом действительно становился моим. Вместе с долгами. Треснувшими окнами. Протекающей крышей. Детьми. Пустыми комнатами. И перечнем вещей, которые скоро вынесут.

Я взяла ключ в руки. Металл холодил ладонь. И только теперь заметила, что мои пальцы дрожат.

Глава 4. Дом без хозяина

Аннета

За имуществом рода де Фенуар приехали через три дня после визита господина Велье. Рано утром и, разумеется, без предупреждения. В последние дни всё происходило без предупреждения. Сначала юрист привёз документы о расторжении брака. Теперь явились люди, которым предстояло забрать из дома всё, что в этих документах называлось родовым имуществом. Вероятно, предупреждение считалось излишней любезностью. Ведь если решение уже принято, зачем давать другому человеку время подготовиться?