— Спасибо.

Он ушёл. Дверь за ним закрылась очень тихо. Шаги удалились по коридору. Через некоторое время во дворе хлопнула дверца экипажа. Колёса застучали по дороге. Я не подошла к окну.

Я осталась одна. Не плакала. Сначала. Просто стояла. Потом села. Потом снова встала. Кресло оказалось неудобным. Кабинет — слишком маленьким. Воздух — тяжёлым. Мне хотелось выйти, но за дверью был дом. Дети. Слуги. Люди, которые посмотрят на моё лицо и сразу поймут: что-то произошло.

Хотелось что-нибудь сделать. Разбить чашку. Сжечь документы. Написать Гермонду. Потребовать объяснений. Спросить, как он мог. Очень бессмысленные действия.

Чашки стоили денег. Документы существовали в копиях. Гермонд всё равно ответил бы через юриста.

Я взяла прошение. Прочитала ещё раз. «Невозможность дальнейшего сохранения брачного союза». Формулировка была окончательной. Не «нежелание». Не «сомнение». Не «необходимость обсудить». Невозможность. Как будто брак стал разрушенным мостом, по которому физически нельзя пройти.

Когда именно он стал невозможным?

Когда Гермонд впервые уехал на несколько месяцев? Тогда он писал почти каждый день. Сообщал о дороге, погоде, переговорах. Один раз прислал засушенный южный цветок, потому что я сказала, что не помню, как они пахнут.

Когда я перестала спрашивать, когда он вернётся? Сначала я спрашивала. Потом писала дату следующего семейного ужина. Потом просто сообщала о здоровье детей.

Когда дети привыкли к пустому стулу? Виолетта перестала спрашивать первой. Афина никогда почти не спрашивала. Софи пока продолжала спрашивать, а Теодор еще о нем не знал.

Когда я начала подписывать письма «госпожа де Фенуар», потому что слово «жена» казалось слишком личным? Возможно, никакого одного момента не было.

Браки редко заканчиваются в день, указанный на документе. Они заканчиваются постепенно. Одним непрочитанным письмом. Пропущенным праздником. Отложенным разговором. Словом «потом».

В дверь постучали. Я быстро сложила бумаги. Слишком быстро. Листы легли неровно, один край выступал. Я прижала его ладонью.

— Войдите.

Виолетта остановилась на пороге. Посмотрела на стол. Потом на моё лицо и сразу всё поняла. Слишком наблюдательная. Или я слишком плохо скрывала.

— Что случилось?

— Ничего.

Ложь прозвучала ужасно. Голос был хриплым, лицо, вероятно, белым, а на столе лежали документы с печатями рода де Фенуар.

— Мама.

Я закрыла глаза. Всего на секунду. Потом собрала бумаги в одну стопку.

— Позови остальных.

Она не двинулась.

— Сначала скажи мне.

— Виолетта.

— Я не маленькая.

Нет. Не маленькая. Слишком давно не маленькая. Но я всё равно не могла произнести это только для неё. Не могла сделать её первой хранительницей ещё одной семейной тайны.

— Именно поэтому помоги.

Дочь побледнела. Взгляд метнулся к документам. Потом снова ко мне. Она поняла не подробности, а масштаб. Потом кивнула. Ушла. Я слышала её шаги в коридоре. Спокойные. Не быстрые. Виолетта никогда не бегала, когда была напугана.

Через несколько минут дети собрались в гостиной. Я выбрала гостиную, потому что кабинет был слишком похож на место, где выносят решения. Потом поняла, что в гостиной всё ещё стояло пустое кресло Гермонда.

Софи пришла с яблоком. На платье у неё осталось пятно от вчерашней краски. Синее на синем почти не было видно. Афина держала её за руку. Слишком крепко. Пальцы у обеих побелели. Виолетта стояла отдельно у окна спиной к дороге. Марта принесла Теодора. Он сидел у неё на руках, крепкий, сонный, с белой прядью над ухом. Не понимал. Слава богам.

Я села перед детьми. Колени казались чужими. Руки я сложила на юбке, чтобы никто не заметил, как напряжены пальцы. Нужно было сказать правильно. Спокойно. Так, чтобы не напугать. Не обвинить отца. Не солгать. Взрослые очень любят требовать друг от друга невозможного.

Я посмотрела на каждого. На Софи, которая продолжала держать яблоко. На Афину, уже испуганную одним фактом общего разговора. На Виолетту, которая ждала худшего и, вероятно, была к нему готова лучше меня. На Теодора.

— Гермонд прислал документы.

Софи оживилась. Её лицо просветлело так быстро, что внутри что-то болезненно сжалось.

— Он приедет?

— Нет.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнули уголки губ. Потом Софи опустила яблоко.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на Виолетту. Она уже знала. Это было заметно по лицу. Губы сжаты. Подбородок поднят. Она не отводила глаз. Я заставила себя произнести:

— Мы с вашим отцом больше не будем мужем и женой.

Тишина. С улицы донёсся крик птицы. В камине треснуло полено. Теодор зевнул у Марты на руках. Софи нахмурилась. Она пыталась понять слова по отдельности. Отец. Мать. Муж. Жена. Для неё всё это, вероятно, относилось к одному и тому же устройству мира.

— Почему?

Я подготовила несколько фраз, пока ждала детей. Ни одна не подошла.

— Потому что иногда взрослые решают жить отдельно.

— Вы и так отдельно.

Вот. Просто. Точно. Виолетта закрыла глаза. Марта отвернулась к окну. Даже Луиза, остановившаяся в дверях, ничего не сказала.

— Да.

— Значит, ничего не изменится?

Я не ответила сразу. Хотелось сказать «да». Пообещать, что дом останется прежним. Что у них будут те же комнаты, слуги, занятия, еда. Что отец продолжит приезжать так же редко, а значит, потеря почти незаметна. Но на столе в кабинете лежал перечень вещей, которые у нас заберут.

— Некоторые вещи изменятся.

— Какие?

— Дом останется нам.

Начала с хорошего. Или с того, что выглядело хорошим, пока не вспоминались долги.

— А папа?

Виолетта резко сказала:

— Папа останется себе.

Софи повернулась к сестре.

— Виолетта.

— Что?

— Не сейчас.

— А когда?

Я посмотрела на нее. Она была бледной, злой и испуганной. Гнев держал её прямо. Без него она, возможно, уже плакала бы.

— Он бросил нас?

Софи уронила яблоко. Оно ударилось о ковёр и покатилось под стол. Афина вздрогнула. Её пальцы крепче сжали руку сестры.

— Нет, — сказала я.

Слишком быстро. Слово вырвалось прежде, чем я успела решить, правда ли это. Виолетта рассмеялась. Коротко. Так же, как я недавно перед господином Велье.

— Правда?

— Он остаётся вашим отцом.

Официально. По документам. С родовыми правами. С возможностью когда-нибудь забрать Теодора.

— Где?

Вопрос ударил на отмашь. Я не знала, что ответить. На юге в городском доме. С другой женщиной. В месте, которое он выбрал вместо нас.

— Виолетта, хватит.

Она замолчала. Глаза у нее блестели, но она не плакала. Виолетта вообще редко плакала при людях. Даже при нас.

— Будут деньги? — спросила она.

Вот. Двенадцать лет. И уже первый практический вопрос. Не будет ли папа скучать. Не сможет ли он приезжать. Не виноваты ли они. Будут ли деньги. Я ненавидела себя. Не Гермонда. Себя. За то, что дочь вообще об этом думает. За проданные серьги. За разговоры с поставщиками, которые она слышала. За каждое «позже», когда обещала объяснить.

— Да.

— Сколько?

— Достаточно.

Ложь номер два. И Виолетта поняла это. Она всегда понимала раньше, чем я хотела.

— А дом?

— Наш.

— С долгами?

Я замерла. Не ожидала, что она знает. Хотя почему не ожидала? Виолетта знала о серебряных подсвечниках. О муке. О крыше. О письмах управляющего.

— Откуда…

— Значит, с долгами.

Она отвернулась. Посмотрела в окно. На дорогу, по которой три дня назад не приехал отец и сегодня уехал его юрист. Софи подняла яблоко. На синей ткани осталось светлое пятно.

— А день рождения?

— Что?

— Он не приехал из-за развода?

Я посмотрела на дочь. Возможно, он не приехал, потому что уже не хотел притворяться частью семьи. Возможно, потому что был занят. Возможно, потому что находился с той женщиной, о которой Велье не был уполномочен говорить.