— Есть срок ответа?

— До завтра.

Его лицо сразу стало ещё серьёзнее. Разговор перешёл в понятную ему область. Срок.

— Тогда нужно составить условия.

Я посмотрела на него.

— Какие?

Он начал перечислять.

— Безопасность. Расписание. Стоимость. Обязанности наставника. Что происходит при осложнениях. Кто отвечает за лечение. Можно ли остановить обучение. Какие сведения она получает о семье.

Пункты появлялись один за другим. Я почти видела документ у него в голове:

Раздел первый. Определения.

Раздел второй. Ответственность сторон.

Раздел третий. Что делать, если мать внезапно превращается в дракона, пространственный разрыв или иной не предусмотренный договором объект.

Я смотрела на сына. Шесть лет. Шесть. Ребёнок, которому совсем недавно сама объясняла, что он не обязан быть ответственным за всё. А теперь он снова стоял передо мной и пытался организовать спасение матери.

— Теодор.

Он замолчал.

— Ты не обязан это решать.

Поднял голову. Взгляд стал серьёзнее, но не обиженным.

— Я не решаю.

Пауза.

— Я помогаю.

Вот разница. Та же самая, о которой говорила Элиза. Исследование и обучение различались согласием. Контроль и помощь — тоже. Решить за другого — одно. Помочь человеку разобраться, чтобы он решил сам, — другое. Теодор не собирался выбирать наставницу вместо меня. Не говорил, что я обязана согласиться. Он хотел составить вопросы. Установить понятные условия. Разобрать опасность на части, чтобы она перестала быть огромной бесформенной вещью. Это было его способом любить. И, возможно, впервые я увидела, что он действительно понял мой разговор о детях. Он не пытался стать взрослым. Он пытался быть ребёнком, который может помочь матери.

Я присела перед ним. Колени сразу напомнили о дороге. Сегодня всё тело решило вести отдельный журнал жалоб. Теперь наши лица оказались почти на одном уровне.

— Хорошо, — сказала я. — Поможешь.

Теодор кивнул. Не улыбнулся. Он вообще считал улыбку необязательной частью важных переговоров. Но плечи немного расслабились. Виолетта смотрела на нас. Потом осторожно улыбнулась. Будто боялась спугнуть редкое явление — мать, согласившуюся принять помощь.

— Значит, ты согласна?

Я посмотрела на дом. На окна. На мастерскую, из трубы которой поднимался тонкий дым. На оранжереи. На ступени. На детей. Афина наверняка наблюдала из окна. Она вообще обладала удивительной способностью знать, что происходит во дворе, не выходя из оранжереи. Софи, скорее всего, пряталась за дверью и уже слышала всё. Особенно ту часть, которую не следовало слышать. Так обычно и работали дети. Я посмотрела на собственные руки. Они дрожали. Немного, но заметно. С каждым месяцем сильнее. Причины отказаться никуда не исчезли. Деньги всё ещё нужны. Совет всё ещё собирается приехать. Элиза всё ещё почти незнакомая женщина. Без титула. Без герба. Без нормальной визитной карточки. Сила всё ещё опасна. Клетка всё ещё закрыта. Гермонд всё ещё существует.

Очень много неудобных обстоятельств. Но было одно, в чём больше нельзя было делать вид, что всё не так плохо. Клетка меня убивала. Не когда-нибудь. Уже.

— Да, — сказала я тихо, но ясно.

Виолетта выдохнула. Я только сейчас поняла, что всё это время она почти не дышала. Теодор сжал карточку сильнее. Потом немедленно посмотрел на неё. Проверил край. Не помялась ли. Даже в момент спасения матери документы должны оставаться в хорошем состоянии.

Я поднялась медленно. На этот раз ни Виолетта, ни Теодор не бросились меня поддерживать. Только остались рядом. На расстоянии полушага. Достаточно близко, чтобы подхватить. Достаточно далеко, чтобы я встала сама. И почему-то именно это оказалось важнее всего.

Пять лет я выбирала клетку потому что она казалась безопаснее. Для детей. Для дома. Для всех. Теперь впервые выбрала не её. Пока не свободу. Не крылья. Не чёрное пламя. Всего лишь дверь.

Дверь к женщине, которая обещала помочь открыть клетку и взяла за это сумму, способную убить меня раньше самой магии.

Но всё-таки дверь.

Глава 17. Смертельная привычка терпеть

Аннета

Первое занятие началось с того, что Элиза запретила мне терпеть. Это произошло почти сразу после того, как я вошла в старую мельницу, сняла плащ и сообщила, что дорога оказалась вполне приемлемой. Я даже сказала это уверенно и почти бодро. Как человек, который совершенно спокойно перенёс поездку и сейчас готов приступить к обучению. На самом деле последние полчаса пути у меня немела левая рука. Сначала пальцы. Потом запястье. Потом ощущение неприятно поползло выше. Возле сердца появилась тупая боль. Не острая. Не такая, из-за которой следует немедленно останавливать экипаж и пугать кучера. Просто знакомое давление. Неприятное. Терпимое. По моим прежним стандартам — почти нормальное.

Я добралась. Не потеряла сознание. Не попросила кучера остановиться. Не лежала на лесной дороге. Следовательно, поездка прошла хорошо. Логика была безупречной. По крайней мере, до тех пор, пока Элиза не посмотрела на меня. Один раз и этого хватило.

Она стояла у двери, пока я снимала перчатки. Не спрашивала, как я себя чувствую. Не уточняла, устала ли. Просто посмотрела на лицо. Потом на левую руку. Потом снова на меня.

— Что именно? — спросила я.

Потому что её молчание явно означало, что я уже сделала что-то неправильно, а занятие ещё официально не началось.

— Всё.

Я положила перчатки на подоконник.

— Что «всё»?

— Не терпеть.

Очень широкий запрет. Почти философский и совершенно невыполнимый.

— Очень конкретно.

Элиза закрыла дверь спокойно. Не обиделась на тон. Она вообще производила впечатление человека, которого невозможно было обидеть обычными средствами.

— Боль, — сказала она и загнула первый палец.

— Усталость, — второй.

— Страх, — третий.

— Дискомфорт, — четвёртый.

— Жажду. Желание остановиться. Головокружение. Онемение. Нехватку воздуха.

Я посмотрела на её руку. Пальцы закончились. Список, судя по всему, нет.

— Может, проще сразу запретить мне испытывать любые ощущения?

— Нет. Испытывать нужно.

— Прекрасно.

— Запрещаю игнорировать.

Вот это уже было хуже. Я сняла шляпку и положила рядом с перчатками.

— Если останавливаться каждый раз, когда трудно, ничего не получится.

Это я знала точно. Дом не поднялся бы. Оранжереи не появились. Дети не были бы накормлены. Производство не пережило бы первую зиму. Мы не получили бы первых крупных заказов. Я не смогла бы удержать работников, когда денег едва хватало на жалованье. Не пережила бы уход Гермонда. Не пережила бы собственное сердце. Всё, что существовало вокруг меня сейчас, было построено на одном очень простом умении - Продолжать. Когда страшно — продолжать. Когда больно — продолжать. Когда хочется лечь — сначала закончить дела, потом лечь. Если останется время.

Элиза не спорила. Не сказала, что я всё делала неправильно. Не обесценила прошлое. Она вообще редко пыталась исправить то, что уже произошло. Её интересовало, что будет дальше.

— Возможно, — сказала она. — Именно поэтому вы до сих пор здесь.

Я уже собиралась победно кивнуть. Она продолжила:

— А если будете делать так же дальше — умрёте.

Кивок не состоялся.

— Вы любите повторять.

— Вы плохо слушаете.

Сказано было без раздражения. Как давно установленный медицинский факт. Пациентка упряма. Пульс нестабилен. Склонна путать выживание с хорошим состоянием.

Я огляделась. Мы находились в старой мельнице. Снаружи здание всё ещё выглядело так, будто его давно покинули даже привидения. Потемневшие от дождей стены. Покосившееся деревянное колесо возле реки. Крыша, на которой не хватало нескольких черепиц. Старая труба. Заросшая травой дорожка. Мостик через узкий рукав реки скрипел так громко, что незаметно подойти к мельнице не смог бы даже профессиональный убийца. Очень хорошая система безопасности. Абсолютно случайная.