Глава 1 Господин снова занят

Аннета

Существует мнение, что до рассвета просыпаются исключительно трудолюбивые люди, влюблённые поэты и заговорщики.

Это неправда. До рассвета просыпаются матери. Особенно матери четырёх детей, один из которых ещё не умеет говорить, зато превосходно умеет сообщать окружающим, что мир устроен неправильно.

Теодор сообщил об этом в начале пятого утра. Громко и убедительно. С таким трагизмом, словно обнаружил, что семейное состояние проиграно в карты, фамильный замок захвачен врагами, а молочная каша подорожала втрое. Последнее, впрочем, при нынешних ценах не казалось совершенно невозможным.

Я открыла глаза и несколько мгновений смотрела в темноту. Ничего не происходило. То есть, кроме плачущего младенца за стеной, завывающего ветра за окном и подозрительного потрескивания где-то в углу спальни, которое я предпочитала считать обычным свойством старого дома, а не предвестником очередного ремонта.

За окном ветер скрёб ветвями по стеклу очень успокаивающе. Особенно в четыре утра. Где-то в стене тихо щёлкнул остывающий артефакт обогрева.

Я закрыла глаза. Нет. Я этого не слышала. Это был не мой артефакт. Возможно, где-то в другом доме, в другой части страны, у совершенно другой несчастной женщины только что перестало работать отопление.

Теодор замолчал. Я осторожно выдохнула. Возможно, он передумал. Возможно, осознал, что ночь предназначена для сна. Возможно, в шесть месяцев в нём наконец пробудилась сознательность.

Из детской донёсся протяжный вдох. Я почувствовала его даже через стену и резко села.

— Уже иду!

Сын не поверил. И правильно сделал. Дети вообще очень быстро понимают, что слова взрослых «уже иду» могут означать любой промежуток времени — от нескольких секунд до конца эпохи. Теодор выразил недоверие новым воплем.

Я отбросила одеяло, опустила ноги на пол и немедленно вспомнила всё, что думала о северном поместье, зиме и человеке, который решил покрыть пол в спальнях каменными плитами. Скорее всего, это был один из предков Гермонда. Предки моего мужа вообще обладали редким талантом принимать решения, последствия которых спустя несколько столетий приходилось расхлёбывать мне.

Один построил дом на холме, где ветер дул одновременно со всех четырёх сторон. Другой заказал огромные окна, потому что любил свет. Третий решил, что спальням не нужны камины большого размера, поскольку «истинный дракон не боится холода». Истинные драконы, возможно, и не боялись. Их жёны в семейной хронике предусмотрительно не упоминались.

Я натянула чулки, накинула халат и вышла в коридор. Там было ещё холоднее. Ночной кристалл под потолком тускло мерцал, освещая портреты представителей рода де Фенуар. Они смотрели на меня из позолоченных рам с выражением людей, которым отопление уже не требовалось. Особенно неодобрительно выглядела леди Эстелла де Фенуар, прожившая, судя по подписи, восемьдесят семь лет и родившая одиннадцать детей. На её портрете не было ни морщин, ни пятен на платье, ни желания убить кого-нибудь до завтрака. Художник явно приукрашивал действительность.

— Не смотрите так, — прошептала я, проходя мимо. — Ваш потомок тоже не починил окно.

Леди Эстелла промолчала. Как и все родственники Гермонда, она прекрасно умела не участвовать в решении семейных проблем.

Дверь детской была приоткрыта. Внутри горел ночник, питающийся дешёвым кристаллом. Свет дрожал, тускнел и снова вспыхивал, словно артефакт тоже замёрз, устал и теперь раздумывал, не уволиться ли без предупреждения.

Теодор лежал в колыбели, размахивал руками и возмущался. Волосы у него были чёрные, густые и совершенно непокорные. Над левым ухом белела широкая прядь — почти три пальца шириной. Она появилась при рождении. Гермонд сообщил, что это редкая особенность драконьей крови. Лекарь сказал, что отметина указывает на сильный магический потенциал. Марта заявила, что ребёнка поцеловала судьба. Я решила, что судьба могла бы заодно научить его спать до семи.

— Что случилось? — спросила я, наклоняясь над колыбелью. — На нас напали? Горит дом? Рухнула монархия?

Теодор мгновенно перестал плакать. Он посмотрел на меня серьёзными тёмными глазами, шумно вздохнул и протянул руки. Вот так. Никаких объяснений. Никаких извинений.Просто требование немедленной явки ответственного лица.

— Значит, монархия пока стоит?

Сын нетерпеливо дёрнул ногой.

— Хорошо. Проверю после завтрака.

Я подняла его из колыбели. В шесть месяцев Теодор уже весил как небольшой мешок муки. В нынешних обстоятельствах — довольно дорогой мешок муки. Он был крепким, тёплым и обладал пальцами невероятной силы. Этими пальцами сын немедленно вцепился в ворот моего халата.

Марта уверяла, что дети с драконьей кровью развиваются быстрее обычных. Теодор рано начал держать голову. Рано научился переворачиваться. Рано попытался вставать. И совершенно своевременно понял, что любой предмет в пределах досягаемости необходимо схватить, потянуть на себя и попробовать на вкус. Позавчера он стащил со стола моё письмо. Вчера отобрал у Софи ленту. Сегодня, судя по взгляду, планировал заняться недвижимостью.

Иногда Теодор смотрел на окружающих так внимательно, что становилось неуютно. Будто всё замечал. Всё запоминал. Особенно обещания. К счастью, говорить он пока не умел. Иначе семейная жизнь стала бы ещё сложнее.

— Ты замёрз?

Я коснулась его щеки. Прохладная. Руки тоже были холодными. От окна ощутимо тянуло сквозняком. Ткань, которой Марта вечером заткнула щель между рамами, снова выпала и теперь лежала на полу с видом человека, который сделал всё, что мог, и больше не намерен участвовать в этом безобразии.

Я прижала сына к себе и подошла к окну. Ветер немедленно подул мне в лицо.

— Прекрасно.

В углу деревянной рамы появилась новая трещина. Тонкая, длинная и весьма целеустремлённая. Она начиналась у нижнего края и поднималась почти до середины стекла. При каждом порыве рама дрожала.

Ремонт требовался давно. Я дважды писала управляющему Гермонда. В первый раз он ответил, что расходы необходимо обосновать. Я обосновала – написала про сквозняк, холод и младенца. Управляющий сообщил, что описание недостаточно конкретно. Тогда я указала температуру в комнате, ширину щели и вероятность того, что наследник рода де Фенуар к весне превратится в особенно породистую сосульку. На это мне ответили, что подобные формулировки не соответствуют деловой переписке. Во второй раз управляющий сообщил, что замена окон во всём северном крыле признана несвоевременной. Ветер, к сожалению, распоряжения управляющего не читал.

Теодор недовольно заворчал у меня на руках.

— Полностью согласна. Но писать ему ты пока не умеешь.

Я подняла ткань и снова заткнула щель. Ветер вытолкнул её обратно. Я повторила попытку. Ветер повторил ответ. После короткой, но напряжённой борьбы я прижала ткань деревянной фигуркой дракона, стоявшей на подоконнике. Фигурка изображала легендарного Хранителя Севера, который, согласно преданию, защищал эти земли от армий захватчиков. Теперь он защищал детскую от сквозняка. Карьерный путь оказался неожиданным, но полезным.

— Вот, — сказала я Теодору. — Твои великие предки снова спасли семью.

Сын попытался съесть ворот халата. Временно. Почти всё в этом доме держалось временно. Оконная рама — на ткани и деревянном драконе. Крыша восточного крыла — на досках, двух вёдрах и оптимизме кровельщика. Кухонная печь — на честном слове мастера, который брал деньги вперёд. Семейный бюджет — на моём упрямстве. Брак… Нет. О браке до рассвета лучше не думать. Он и днём не становился понятнее.

Теодор ткнулся носом мне в плечо, повозился и решительно попытался укусить халат.

— Ты голодный?

Он открыл рот шире. Ответ был получен, зарегистрирован и не подлежал обжалованию. Я села в кресло возле колыбели и устроила сына удобнее. Кормление было единственным временем, когда Теодор переставал выглядеть как строгий наследник древнего драконьего рода, недовольный ведением хозяйства. Он становился просто младенцем. Тёплым. Сонным. Доверчивым. Моим. Его маленькая ладонь лежала у меня на груди. Пальцы время от времени сжимались. Ресницы дрожали, дыхание становилось ровнее.