Печать треснула под ножом. Внутри находился лист, исписанный ровным канцелярским почерком.

«Госпоже Аннете де Фенуар.

В ответ на ваш запрос сообщаю, что расходы на замену окон северного крыла в текущем сезоне не утверждены. Рекомендуется ограничиться временным ремонтом.

Также по распоряжению господина де Фенуара ежемесячное содержание поместья будет пересмотрено в связи с ростом расходов на южные владения.

Занятия музыки для старшей дочери предлагается временно приостановить как необязательные.

Ремонт восточной кровли перенести до следующего финансового периода».

Я медленно перечитала письмо. Потом ещё раз. Иногда особенно неприятные слова не становятся лучше при повторном чтении. Временный ремонт. Сокращение содержания. Отмена музыки. Крыша позже. Очевидно, крыше следовало проявить понимание и временно прекратить течь. Внизу стояла короткая приписка рукой Гермонда:

«Меры представляются разумными. Прошу избегать необязательных расходов».

Всё. Ни слова о детях. О Теодоре. О здоровье дочерей. О дне рождения Софи. О том, приедет ли он. Я перевернула лист. На обороте было пусто. Возможно, семейные чувства закончились вместе с лицевой стороной.

Я села. Письмо лежало передо мной. Аккуратное. Сухое. Логичное. Гермонд всегда умел превращать человеческую жизнь в список расходов – отопление, обучение, ремонт и содержание. Всё можно было оценить. Согласовать. Сократить. Перенести. Кроме ожидания. Его в отчёты не включали.

Я достала чистый лист. Нужно было ответить. Объяснить, что музыка для Виолетты не является необязательным. Что крыша не согласна ждать следующего финансового периода. Что шестимесячный ребёнок не должен спать возле треснувшего окна. Что Софи через шесть дней исполнится два и она всё ещё верит, что отец помнит дату её рождения.

Я обмакнула перо в чернила.

«Гермонд…»

Остановилась. Слишком лично. Взяла новый лист.

«Господин де Фенуар…»

Слишком холодно. Хотя холод в нашем доме считался семейной традицией.

Я написала:

«Получила распоряжение вашего управляющего относительно сокращения расходов на содержание северного поместья».

Ровно. Официально. Безопасно.

«Считаю необходимым обратить ваше внимание на состояние окон северного крыла».

Я зачеркнула. Гермонд умел не обращать внимание даже без письменного разрешения. Написала снова:

«Состояние окон северного крыла представляет угрозу здоровью детей».

Лучше.

«Прекращение занятий музыкой отрицательно скажется на обучении Виолетты».

Я представила лицо дочери, когда сообщу, что учитель больше не приедет. Зачеркнула.

Написала:

«Занятия Виолетты будут продолжены».

Точка. Пусть управляющий сам решает, в какую графу внести моё неповиновение. Дальше я подробно описала состояние крыши, повреждение балок и количество комнат, которые станут непригодными после следующего снегопада. Получилось убедительно. Особенно фраза о возможном обрушении. Разрушение фамильного имущества Гермонд воспринимал серьёзнее, чем неудобство живых людей.

Оставалось спросить о дне рождения Софи. Не как управляющая, а как жена. Я долго смотрела на чистое место внизу листа.

«Софи ждёт тебя к своему дню рождения».

Слишком просто.

«Сообщи, приедешь ли ты».

Слишком похоже на просьбу.

«Прошу подтвердить возможность присутствия на семейном торжестве».

Слишком похоже на приглашение к дальнему родственнику. Я отложила перо. За окном светало. Северный лес медленно проступал из тумана. Сначала показались вершины елей, затем каменные столбы у ворот и белая полоса дороги. Дорога оставалась пустой. Она почти всегда была пустой. Но каждое утро я всё равно смотрела на неё. Когда-то звук колёс заставлял меня выбегать в коридор. Я прислушивалась к голосам во дворе, поправляла волосы и ждала шагов на лестнице. Потом научилась не выбегать. Затем — не прислушиваться. Осталось только смотреть на дорогу.

За дверью послышался шорох. Я быстро перевернула письмо Гермонда текстом вниз. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Софи. Волосы у неё торчали в разные стороны. Ночная рубашка была надета задом наперёд. Под мышкой дочь держала лошадь без головы.

— Мама?

— Почему ты не спишь?

— Я проснулась.

— Исчерпывающее объяснение.

Софи вошла и прикрыла дверь.

— Сегодня мой день рождения?

— Через шесть дней.

Она задумалась.

— Это долго?

— Зависит от того, ждёшь ли ты пони.

Глаза Софи загорелись.

— Папа привезёт его?

Я посмотрела на лежавшее передо мной письмо.

— Не знаю.

— Но он приедет?

За окном окончательно рассвело. Бледный свет упал на её лицо, высветил веснушки и надежду в широко раскрытых глазах. Я могла солгать. Сказать, что папа обязательно постарается. Что у него много дел. Что взрослые иногда не могут приехать, даже если очень хотят. Я повторяла эти слова столько раз, что они давно превратились в семейную молитву. Софи крепче прижала к себе лошадь.

— Мама?

— Я ему написала.

— Тогда он точно приедет.

Она произнесла это с абсолютной уверенностью. Софи всё ещё верила, что письма обладают магической силой, взрослые выполняют обещания, а отцы приезжают на дни рождения. Два года — прекрасный возраст. Ещё несколько лет, и Виолетта всё ей объяснит.

— И привезёт пони, — добавила дочь.

— Это уже более сложное заклинание.

Софи обошла стол и забралась ко мне на колени. Она как обычно втиснулась в пространство между столом, чтобы удобно помещаться, но никогда не считала это своей проблемой.

— Ты холодная, — сообщила она.

— В доме холодно.

— Надо сказать папе.

— Я сказала.

— И что он ответил?

Я посмотрела на письмо.

— Что нужно избегать необязательных расходов.

Софи нахмурилась.

— Тепло обязательное.

— Я тоже так считаю.

— А пони?

— Крайне спорный вопрос.

— Обязательный, — уверенно сказала она. — На нём можно ездить.

— Убедительный довод.

— И он будет греть комнату.

— Если поселить его в спальне.

— Я согласна.

— Я почему-то не сомневалась.

Софи положила голову мне на плечо. Через несколько минут её дыхание стало ровным. Я сидела, прижимая к себе спящую дочь, и смотрела на пустую дорогу.

Наверное, некоторые привычки исчезают не тогда, когда человек перестаёт ждать. А тогда, когда наконец признаёт, что никто не обещал вернуться.

Я снова взяла перо и дописала внизу письма:

«Софи исполнится два года двадцать девятого числа. Она ждёт тебя».

Подумала и добавила:

«Пони пока не требуется».

Это было единственное необязательное расходование, с которым я была готова согласиться.

Глава 2. Подарок вместо любви

Аннета

Письмо Гермонду я переписывала четыре раза.

Первый вариант получился слишком сердитым. В нём были слова «невыносимо», «безответственно» и один раз — «если ты вообще помнишь». Последнюю фразу я зачеркнула так сильно, что перо прорвало бумагу. Чернила расплылись по столу, оставив пятно, похожее на раздавленного жука.

Второй вариант был спокойнее. Настолько спокойнее, что я звучала как управляющий, требующий срочного ремонта амбара. В нём имелись даты, перечень необходимых расходов, приблизительная стоимость работ и обстоятельное описание состояния восточной кровли. Не хватало только таблицы с количеством протечек на квадратный локоть.

Третий напоминал просьбу о милостыне. Я трижды употребила слово «прошу», дважды — «надеюсь» и закончила письмо фразой о том, что дети будут счастливы хотя бы ненадолго увидеть отца. Когда перечитала, захотелось сжечь его вместе со столом.

Четвёртый был безупречным. Именно поэтому я его ненавидела.

«Гермонд.

Восьмого числа мы отмечаем день рождения Софи. Дети будут рады тебя видеть.

Кроме того, мне необходимо обсудить с тобой содержание поместья, ремонт северных окон и состояние восточной кровли.