Аннета».

Коротко. Спокойно. Без обвинений. Без лишних эмоций. Без единого слова, которое могло бы дать ему возможность ответить, что я снова драматизирую. Без упоминания о том, что Софи уже неделю спрашивала, какой торт любит отец.

Сначала она хотела шоколадный. Потом решила, что взрослые мужчины наверняка предпочитают ореховый. Вчера Луиза объяснила ей, что орехов в доме осталось слишком мало даже для небольшого пирога, и Софи великодушно согласилась на яблочный. Сегодня утром она спросила, можно ли положить внутрь яблочного торта кусочек мяса.

— Папа любит мясо, — объяснила дочь.

Луиза после этого долго смотрела на меня. Я пообещала, что торт останется тортом.

В письме не было ни слова о Виолетте, которая делала вид, что ей всё равно. Она больше не спрашивала, приедет ли отец. Когда Софи начинала рассуждать о пони, подарках и праздничном ужине, Виолетта поджимала губы и уходила. Иногда — читать. Иногда — заниматься музыкой. Иногда просто закрывалась у себя. Разумеется, ей было не всё равно. Именно поэтому она каждый раз замолкала, услышав на дороге шум колёс.

В письме не было напоминания о том, что Гермонд видел Теодора только два раза за полгода его жизни. Первый раз — в день рождения. Второй — почти два месяца назад. Два посещения за шесть месяцев. Если бы речь шла о проверке отдалённого склада, даже это считалось бы недостаточной внимательностью.

Но Теодор был не складом. Хотя Гермонд, вероятно, предпочёл бы склад. Склады не плакали, не тянули за воротник и не требовали брать их на руки. Состояние склада можно было изложить в отчёте, снабдить цифрами и передать управляющему.

Я перечитала письмо. В кабинете было тихо. Из коридора доносились голоса слуг, где-то наверху простучали маленькие быстрые шаги, а за окном ветер шевелил голые ветви старого вяза. Одна из веток скребла по стеклу с таким упорством, словно тоже хотела обсудить состояние поместья.

Потом я добавила:

«Теодор заметно вырос».

Отодвинулась и посмотрела на строку. Глупо. Разумеется, он вырос. Младенцы обычно этим и занимаются. Даже Гермонд должен был понимать основные свойства детей. Хотя временами я в этом сомневалась. Я зачеркнула строку. Посмотрела на зачёркнутые слова. Потом написала снова. Теперь фраза выглядела ещё более жалко. Как будто я пыталась заманить мужа домой ростом собственного сына.

Я сложила письмо, запечатала и позвонила в колокольчик, который издал тонкий металлический звук. Почти сразу за дверью послышались шаги. Лоран вошёл так быстро, будто всё это время стоял в коридоре и ждал, когда в доме возникнет очередная проблема, требующая человека с хорошим почерком, ясной головой и неприятной осведомлённостью о состоянии наших финансов.

В то время, когда он ещё не был полноправным управляющим, а формально занимался хозяйственными книгами, договорами с поставщиками и всем тем, что прежний управляющий считал слишком скучным для себя. Прежний управляющий предпочитал объезжать земли верхом, беседовать с арендаторами за бокалом вина и появляться в кабинете только тогда, когда требовалось поставить подпись. Он называл это «общим руководством». На деле именно Лоран знал, сколько в доме осталось угля, какие арендаторы задерживают платежи, и почему северная ограда накренилась ещё прошлой весной. Он также знал, что у нас осталось три исправных экипажа из пяти, что кузнецу не заплатили за последнюю работу и что кухарка прячет лучшую сковороду от Софи. Последнее знали все.

— Отправьте господину де Фенуару.

Лоран принял конверт. Не посмотрел на печать. Не задержал взгляд на имени адресата. Очень воспитанный человек. Или очень осторожный.

— С обычной почтой?

Я посмотрела на запечатанный конверт. Обычная почта шла на юг не меньше недели. Иногда больше, если дорогу заносило снегом, ломалась ось или почтовый служащий решал, что семейные письма могут немного подождать.

До дня рождения Софи оставалось девять дней.

— Нет. С личным посыльным.

— Это дороже.

— Знаю.

Два коротких слова. Одно его. Одно моё. Между ними прекрасно помещалось всё наше финансовое положение. Лоран кивнул. Не спросил, откуда взять деньги. Ещё одно полезное качество. Возможно, он уже мысленно выбрал статью расходов, которую придётся сократить. Уголь. Свечи. Ремонт конюшни. Моё спокойствие. Последнее, к счастью, не требовало оплаты и потому расходовалось особенно свободно. У двери он остановился.

— Госпожа?

— Да?

— Если нужен ответ к восьмому числу, посыльному придётся ехать без остановок.

За окном снова ударил ветер. Стекло в раме тихо дрогнуло. Я представила дорогу на юг. Заснеженные перевалы, постоялые дворы, смену лошадей. Представила человека, который будет ехать через холод только ради того, чтобы вручить Гермонду письмо с просьбой приехать на день рождения собственной дочери.

— Пусть едет.

— Хорошо.

Он вышел. Дверь закрылась тихо. Лоран вообще умел закрывать двери так, что ни одна из них не выглядела оскорблённой.

Я осталась в кабинете. Передо мной лежали черновики. Четыре разных письма одному человеку. Сердитое. Деловое. Умоляющее. Безупречное.

Ни одно из них не содержало того, что я действительно хотела написать – «Приезжай домой». Слишком просто. Слишком лично. Слишком похоже на признание, что я всё ещё считала это место его домом.

Восьмое число будет через девять дней. Даже Гермонд мог найти один свободный день за девять дней. Наверное.

Я подошла к окну и посмотрела на дорогу. Снег лежал тонким серым слоем. В колеях застыла вода. У ворот рабочие укрепляли покосившуюся створку, которая каждое утро обещала окончательно упасть и почему-то всё ещё держалась. В этом доме многое держалось исключительно из упрямства.

Запечатанный конверт уже давно в руках Лорана, а я всё ещё не могла заставить себя отпустить его. Возможно, потому что слишком хорошо помнила последний приезд Гермонда. Это случилось почти два месяца назад. В прошлый раз он приехал без предупреждения.

День был холодным, но ясным. Я находилась в малой гостиной и проверяла счета за зерно, когда снаружи донёсся шум колёс. Сначала я решила, что приехал поставщик. Потом услышала топот лошадей и голос конюха.

Софи первой услышала экипаж. Она сидела на ковре, раскладывала найденные в саду камни и объясняла Афине, почему один из них обязательно является яйцом дракона. Потом замерла. Подняла голову. Вскочила так быстро, что опрокинула коробку. Камни рассыпались по полу.

— Папа!

И исчезла прежде, чем я успела сказать, что приличные дети не выбегают на крыльцо без накидки. Впрочем, приличные отцы тоже предупреждают о приезде. Но в нашей семье требования почему-то распространялись неравномерно.

Я отложила счета, поднялась и вышла следом. Софи уже бежала через холл. За ней пыталась поспеть горничная с шерстяной шалью. Афина стояла у лестницы, прижав руки к груди. Виолетта выглянула из учебной комнаты, но не двинулась с места.

Я вышла на крыльцо. Экипаж остановился у ступеней. На лакированной дверце блестел герб де Фенуар. Колёса были покрыты грязью, лошади тяжело дышали после подъёма на холм. Лакей спрыгнул с запяток, но Гермонд открыл дверь раньше, чем тот успел подойти. Он спустился сам, не дожидаясь помощи. Высокий. Прямой. В тёмном дорожном плаще. На плечах блестели капли растаявшего снега. Чёрные волосы были зачёсаны назад, на висках лежала дорожная пыль, но даже после долгого пути он выглядел так, словно северный ветер должен был извиниться перед ним за неудобство. Гермонд вообще умел появляться так, что пространство вокруг немедленно начинало вести себя приличнее. Лакеи выпрямлялись. Слуги говорили тише. Даже старые половицы, казалось, старались не скрипеть.

Софи бросилась к отцу. Гермонд успел снять перчатки и поймал её. Неловко. Но поймал. Она обхватила его за шею. Шаль, которую горничная всё-таки сумела набросить ей на плечи, тут же сползла на ступени.

— Ты приехал!

— Как видишь.

— Надолго?