Эдгар Валькорт».

Всё. Я на всякий случай перевернула лист. Иногда человек надеется, что главное объяснение случайно написали с другой стороны. Нет. Чисто. Одна страница. Несколько абзацев. Ни «Как ты?». Ни «Я слышал, что у тебя дети». Ни даже: «Удивительно, что ты до сих пор жива после конструкции, которую я одобрил». Только напоминание о том, что я была ребёнком и не могла правильно оценивать последствия. Он оценил за меня. Совет оценил за меня. Натали согласилась на первый барьер за меня. И теперь, спустя тридцать лет, главным доказательством правильности их решения оставалось то, что пятилетняя девочка не могла юридически и магически аргументированно возразить. Очень сильная позиция. Почти невозможно проиграть спор человеку, которому пять.

Я перечитала последний абзац. «Прошу не вовлекать в разбирательство мою семью». Его семью. Не нашу. Не меня. Не четверых детей, чьей бабушкой была его бывшая жена. Его. Слово стояло отдельно. Я — прошлое. Они — семья. Очень удобно. Прошлое вообще прекрасная категория. Оно ничего не требует. Не приходит к завтраку. Не задаёт вопросов. Не присылает официальные уведомления. Не приносит четырёх детей, мастерскую и юридическое требование отвечать за старую подпись. Прошлое тихо лежит в архиве до тех пор, пока не научится читать архив само.

Я снова посмотрела на строку: «События прошлого не имеют к ним отношения». Это тоже было удобно. Потому что спокойствие его новой семьи напрямую стало одной из причин второго слоя барьера. Новый родовой контракт. Требования семьи. Репутация. Гарантии. Семилетняя девочка, чью магию нужно было сделать достаточно тихой, чтобы взрослые могли спокойно обсуждать новый брак. Конечно, дети отца не были виноваты. Его жена, возможно, вообще не знала подробностей. Я не хотела причинять им вред. Не собиралась приезжать к их дому с крыльями, документами и плакатом: «Поздравляю, ваш семейный контракт участвовал в моём магическом удушении». Хотя визуально это было бы впечатляюще. Но отсутствие их вины не означало, что история вдруг переставала существовать.

Я положила письмо на стол очень аккуратно. Потому что желание смять документ не отменяло его полезности. Элиза гордилась бы. Я заметила разрушительный импульс и не уничтожила доказательство. Большой прогресс. Рядом лежал конверт Совета. Толстый. Четырнадцать страниц. Я посмотрела на него. Потом снова на одну страницу отца. Если Совет и отец когда-нибудь соревновались в эмоциональной недоступности, отец побеждал за счёт эффективности. В дверь постучали. Я почти автоматически сказала:

— Войдите.

Это была Марта. Она остановилась на пороге. Посмотрела на стол. На два конверта. На моё лицо.

— Пришли ответы?

— Оба.

— Плохие?

Я подумала.

— Один длинный.

Марта посмотрела внимательнее.

— Это не ответ.

Очень много Теодора в этом доме.

— От отца одна страница.

Она поджала губы.

— Значит, плохой.

Вот. Иногда не требовался маг, юрист или четырнадцать страниц официального текста. Марта умела работать с фактами значительно быстрее.

— Совет пока не читала.

Она вошла в кабинет. Не стала спрашивать разрешения. Поставила рядом со мной свежий чай. Забрала старый. Посмотрела на письмо. Не читала. Просто увидела подпись.

— Ответишь?

— Нет.

Решение пришло сразу. Без размышлений. Без внутреннего спора. Не из гордости. Из ясности. Я не просила разговора. Не спрашивала, любит ли он меня. Не предлагала встретиться. Не просила объяснить двадцать лет молчания. Я официально потребовала участия в пересмотре договора. Он официально сообщил, что личное присутствие считает необязательным. Для дела этого было достаточно. Для всего остального — нет. Но всего остального я и не требовала. Марта кивнула.

— Разумно.

Потом посмотрела на письмо ещё раз.

— И всё-таки одна страница?

— Одна.

— Двадцать лет?

— Больше.

Она покачала головой.

— Мог бы хотя бы бумагу не экономить.

Вот именно. Я неожиданно негромко рассмеялась. Марта тоже улыбнулась. Потом ушла. Оставила меня с письмами и свежим чаем. Я взяла лист отца снова. Почему-то хотелось проверить, не появилось ли между строк что-нибудь новое. Не появилось. Удивительно. Чернила вообще редко исправляют людей после высыхания. Я снова прочитала: «Личное присутствие считаю необязательным». Не может и не хочет — разные вещи. Он не написал: «Болен». Или: «Не могу уехать». Не сослался на обязательства. На расстояние. На здоровье. Просто счёл присутствие необязательным. То есть спустя двадцать лет дочь официально подняла вопрос о клетке, установленной по его требованию, а он решил прислать поверенного. Очень современное отцовство. Максимальная ответственность при минимальном физическом присутствии. Гермонд хотя бы не изобрёл эту систему. Он просто продолжил семейную традицию мужчин вокруг меня. Мысль была немного несправедливой. Я это понимала. Но утро было раннее, отец только что уместил больше двадцати лет отсутствия на одной странице, а письмо Совета я ещё даже не открыла. Поэтому позволила себе несколько минут быть несправедливой. Потом подумала о Виолетте. Она сейчас была в столице. Если бы была дома, уже стояла бы рядом. Прочитала письмо дважды. Спросила бы: «Он просит не вовлекать семью. А ты кто?» Я почти услышала её голос. Холодный. Очень спокойный. И пришлось самой ответить.

— Прошлое.

Слово прозвучало в пустом кабинете почти смешно. Прошлое с четырьмя детьми. С мастерской. С долгами. С крыльями. С Советом. Очень активное прошлое. Нужно будет написать Виолетте. Не пересказать. Отправить копию. Она всё равно потребует. А потом наверняка пришлёт разбор формулировок. Особенно фразы «мою семью». Я уже представляла примечание на полях: «Требуется уточнить юридическое определение». Теодор и Виолетта становились опасным сочетанием даже на расстоянии. Я снова посмотрела на письмо. Больно ли мне? Элиза бы спросила именно так. И не позволила ответить сразу. Раньше я сказала бы: нет. Конечно нет. Я ожидала. Он давно ничего для меня не значит. Практический результат получен. Можно работать дальше. Теперь пришлось действительно подумать. Больно. Но не так, как я ожидала. Не как свежая рана. Скорее подтверждение старого диагноза. Неприятно. Но не неожиданно. Сегодня я не потеряла отца. Это произошло много лет назад. Сегодня получила справку. Почти официальную. Очень в его стиле.

Я отложила письмо. И наконец взяла конверт Совета. Серый сургуч. Три номера. Четырнадцать страниц. Вот кто действительно хотел со мной общаться. Пугающе. Я сломала печать. На первой странице крупно стояло: «Уведомление о принятии требования к пересмотру». Уже лучше. Не отказ. Я читала медленно. Совет признавал заявление зарегистрированным. Подтверждал необходимость пересмотра старого договора. Запрашивал дополнительные материалы. Сообщал, что присутствие исходных подписантов желательно, но может быть заменено заверенным письменным свидетельством. Значит, отец действительно мог прислать поверенного. Очень предусмотрительно. Даже система понимала, что иногда родители предпочитают участвовать в жизни ребёнка через уполномоченное лицо. Дальше шёл перечень. Семь пунктов. Очень Совет.

Первый — документы о текущем состоянии барьера.

Второй — заключение независимого специалиста. То есть Элиза.

Третий — сведения о детях с зарегистрированными дарами. Вот. Я остановилась. Теодор.

Четвёртый — данные о любых изменениях родовых линий.

Пятый — сведения о проявлении пространственной магии после частичного снятия ограничений.

Шестой — подтверждение отсутствия угрозы окружающим.

Седьмой — личное присутствие на слушании. Моё, разумеется.

Ниже шёл отдельный блок временных требований. Повторное сканирование. Доступ к мастерской. Подтверждение безопасности проживания детей. Сведения о наставнике. Временное ограничение использования незарегистрированного дара вне поместья. Воздержание от применения пространственной магии при несовершеннолетних. Я уже начала считать пункты на пальцах. Потом увидела последний. И перестала. «Воздержаться от применения чёрного пламени до завершения проверки». Я перечитала. Потом ещё раз. Потом третий. Нет. Не показалось. Чёрное пламя. Ноарфламм. Мы им не сообщали. В заявлении речь шла о вмешательстве в мой дар. О пространственной магии. Крыльях. Элиза в официальных записях намеренно не описывала поздний этап работы с чёрным пламенем. Это не относилось к первичному запросу. По крайней мере, не должно было относиться. Совет знал. Я положила лист очень медленно.