— Прекрасно.

Никто не ответил. Потому что в кабинете я была одна. Иногда сарказм значительно теряет эффективность без аудитории. Я посмотрела на закрытую дверь.

— Они знают о пламени.

Теперь звучало лучше. Почти как официальное заседание с самой собой. Откуда? Вариантов было слишком много. Инспекторы. Метка у ворот. Старый барьер. Сканирующий артефакт. След разрушенного якоря. Перья. Тарс мог получить сигнал через старую систему. Артефакт у ворот мог считать свойства магии до того, как мы его обнаружили. Перья могли сохранять след. Или…

Я замерла.

Или кто-то продолжал наблюдать. Вот этот вариант нравился меньше всего. Хотя остальные тоже не претендовали на приятность.

— Возможно, — сказала я вслух.

Опасное слово. Но в этот раз оно означало не попытку отложить решение. А необходимость проверить дом ещё раз. Очень тщательно. И желательно до того, как Софи решит помочь. Я перевернула страницу. Дата предварительного слушания через двенадцать дней. Двенадцать. Достаточно, чтобы собрать документы. Недостаточно, чтобы закончить всё, что хотелось. Впрочем, за последние полгода я уже поняла: жизнь вообще крайне редко спрашивает, достаточно ли времени. Дальше место проведения. Я ожидала столицу. Окружное представительство. Хотя бы нейтральный зал. Нет. Моё поместье. Я перечитала. Совет собирался приехать сюда. Домой. Не просто проверить бумаги. Посмотреть. Оценить. Сделать вывод. Я откинулась на спинку кресла.

— Конечно. Куда ещё. Если уж официально оценивать мою способность существовать безопасно, лучше всего делать это прямо в гостиной.

На последней странице стояла подпись. Орвен Тарс. Не секретарь. Не младший инспектор. Не безымянная комиссия. Тарс лично. Он назначал слушание. Он входил в комиссию как специалист по исходной структуре барьера. Я посмотрела на подпись. Потом на старый протокол. Автор спорной конструкции собирался участвовать в оценке спорной конструкции. Очень объективно. Почти образцово. Следовало, наверное, поручить отцу определить, был ли он хорошим отцом. Результат тоже обещал быть убедительным.

Я взяла чистый лист и написала: «Вопрос первый: на каком основании автор спорной конструкции назначен представителем комиссии по её пересмотру?». Остановилась. Подумала. Дополнительно очень хотелось написать: «Совет считает это отсутствием конфликта интересов или просто хорошей традицией?». Я даже начала. Потом зачеркнула. Жаль. Формулировка мне нравилась. Но Лоран сказал бы, что официальный документ должен быть скучным. Виолетта — что сарказм создаёт пространство для ухода от сути. Теодор — что вопрос сформулирован неточно. Сразу три поколения бюрократического давления. Я переписала сухо: «Прошу предоставить обоснование отсутствия конфликта интересов». Скучно. Значит, правильно.

В дверь постучали. Я подняла голову. Теодор. Он вошёл только после моего:

— Да.

Вот теперь всё было нормально. Он всегда стучал. Даже если дверь была открыта. Иногда особенно если дверь была открыта. Он посмотрел на два письма. Потом на меня.

— Ответили?

— Оба.

— Срок?

Не: «Что написал дед?» или «Что решил Совет?». Срок. Очень полезный ребёнок.

— Слушание через двенадцать дней.

Он мгновенно достал тетрадь. Иногда мне казалось, что тетради у Теодора появляются способом, близким к пространственной магии. Записал. Поставил точку. Только потом спросил:

— А дед?

Я посмотрела на одну страницу.

— Считает своё присутствие необязательным.

Теодор замер. Медленно поднял голову.

— Он подписывал договор?

— Да.

— Договор пересматривают?

— Да.

— Тогда почему его присутствие необязательно?

Я улыбнулась совсем немного.

— Отличный вопрос.

Он открыл тетрадь.

— Записать?

Я посмотрела сначала на письмо отца. Потом на письмо Совета.

— Этот можно.

Он записал вопрос очень аккуратно. Слово за словом. Поставил точку. Несколько секунд смотрел на строку. Потом поднял голову.

— Получается, он может не приезжать, даже если решение касается тебя?

— Получается.

Теодор нахмурился. Ему явно не нравилась сама конструкция. Человек подписал договор. Сохранил права. Его решение продолжало влиять на чужую жизнь. Но присутствовать при последствиях собственного решения он не обязан. Даже для семилетнего ребёнка система выглядела подозрительно.

— Это похоже на папу, — сказал Теодор.

Вот. Повисла тишина. Теперь она имела смысл. Я не ответила сразу. Потому что параллель действительно существовала. И была очень неприятной. Эдгар не приезжал больше двадцати лет. Гермонд — пять. Один выбрал новую семью. Другой — обязанности рода, переговоры, расстояние и крайне эффективную систему общения через секретарей. Оба при желании могли назвать множество важных причин. У людей, которые долго не приезжают, вообще удивительно много важных причин. Особенно если спрашивать не сразу, а лет через пять. Оба знали, что дети существуют. Оба обладали средствами приехать. Оба каким-то образом умудрялись считать отсутствие совместимым с ответственностью.

— Они одинаковые? — спросил Теодор.

Вот теперь вопрос был сложнее.

— Не совсем.

Не хотела защищать Гермонда. Очень не хотела. Особенно перед сыном, который имел полное право быть на него сердитым. Но если уж последние полгода меня заставляли различать страх и сомнение, боль и опасность, согласие и подчинение, придётся различать и двух отсутствующих мужчин. Неприятная побочная сторона личностного роста.

— Почему?

Я ненадолго задумалась.

— Ваш папа хотя бы признаёт ваше существование.

Теодор моргнул.

— Это очень мало.

Я почти улыбнулась.

— Да.

Письма. Деньги. Отчёты. Редкие приезды. Формальное участие в его драконьем обучении. Очень низкая форма признания. Почти подземная. Но всё-таки не полное отсутствие.

— Какая высокая планка, — сказал Теодор.

Теперь я действительно улыбнулась. Совсем немного.

— Не спорю.

Сравнение двух отсутствующих мужчин не делало ни одного хорошим. Просто один отсутствовал настолько основательно, что второй на его фоне начинал выглядеть почти вовлечённым отцом. Очень тревожный результат сравнения. Теодор посмотрел на бумаги Совета.

— Что они хотят?

Я могла сказать: «Проверить производство». Очень хотелось. Коротко. Просто. Не страшно. Но он уже знал достаточно.

— Проверить меня. Дом. Мастерскую.

Пауза.

— Детей?

— Возможно.

Карандаш в его руке сжался очень сильно.

— Почему?

— Потому что ты дракон.

Он моргнул.

— Это уже известно.

Логика. Безупречная. Совет действительно уже много лет знал, что Теодор дракон. Драконы редко появляются неожиданно после заполнения формы.

— Им нужно убедиться, что развитие идёт безопасно.

Теодор не принял формулировку. Я увидела сразу.

— Для кого?

Вот. Мой сын. Не спрашивал: «Я опасен?». Спрашивал: «Кого именно они защищают?». Очень хороший вопрос. Очень плохой признак для Совета.

— Это нужно спросить у Тарса.

Он записал. Разумеется.

— Им можно отказать?

— Частично.

Я объяснила. Осмотр внешней защиты. Условия обучения. Документы. Не медицинская проверка без согласия. Не отдельные разговоры с детьми без присутствия взрослого. Не доступ ко всему только потому, что на документе стоит печать.

— Кто решает?

— Я.

Ответ прозвучал сразу и оказался важнее, чем ожидала. Не Совет. Не Гермонд. Не Теодор. Я. В пределах закона. Договоров. Но границы дома определяла я. Теодор посмотрел прямо.

— А отец?

Вот. Гермонд.

— Он сохраняет родовые права в вопросах твоего драконьего обучения.

— Может забрать меня?

— Нет.

— Может приказать?

— Нет.

— Его мнение учитывается?

— Да.

Теодор задумался.

— Он приедет?

— Не знаю.

Карандаш в его руке тихо хрустнул. Не сломался. Пока.

— Ты писала?

— Да.

Неделю назад, после первого уведомления о проверке, я отправила Гермонду копию документа. Сообщила дату приезда комиссии и пояснила, что его присутствие может потребоваться, если Совет затронет его родовые права в отношении Теодора. Не просила приехать. Просто изложила факты. Очень сухо. Почти как он любил.