Афина чувствовала растения тоньше многих взрослых травников. Она могла определить болезнь корня раньше, чем появлялись внешние признаки. Чувствовала магические примеси. Замечала изменения в почве. Различала состояние растения по тому, как оно отзывалось на прикосновение. Мы называли это способностями, практикой, чувствительностью. Возможно, именно потому, что слово «дар» автоматически притягивало чужое внимание.

С Софи всё было сложнее. У неё пока не проявилось ничего, что можно было бы однозначно зарегистрировать. Если не считать почти сверхъестественной способности оказаться рядом с любым бытовым происшествием за несколько секунд до его начала. Иногда даже возникал вопрос, действительно ли она случайно находилась рядом. Но магия могла проснуться позже. И я внезапно увидела серый конверт. Имя Софи. Печать. Официальный текст. «В связи с выявленными отклонениями…» Крылья под кожей напряглись сильнее.

— Они не имеют права.

Элиза сделала ещё один глоток.

— Имеют.

Я резко посмотрела на неё.

— Нет.

— Согласно действующим договорам о безопасности сильных родов — имеют определённые права наблюдения и оценки.

— Я ничего не подписывала.

Ни за себя. Ни за дочерей. Документы рода де Фенуар по Теодору касались обучения. Наследования. Проверок драконьего развития. По крайней мере, я всегда считала, что только этого.

Элиза смотрела слишком спокойно. Мне сразу не понравилось выражение её лица. Я уже знала: когда она выглядит так, сейчас я узнаю что-нибудь юридически действующее и эмоционально отвратительное.

— За вас подписывал род.

— Какой род?

Очень глупый вопрос. Я знала ответ ещё до того, как закончила его произносить.

— Ваш отец.

Я замерла.

— Когда мне было пять?

— Да.

Перо в пальцах внезапно стало слишком острым. Я аккуратно положила его на стол. Очень аккуратно. Пятилетний ребёнок не мог отказаться. Не мог прочитать договор. Не мог спросить, на какой срок он заключается. Не мог потребовать другую формулировку. Не мог пригласить независимого специалиста. Не мог сказать: «Мне нужно подумать». Пятилетний ребёнок вообще в это время должен был думать примерно о том, можно ли съесть ещё одно пирожное. Род принимал решение. Отец подписывал. Совет регистрировал. И после этого всё становилось законным.

Удобное слово. Законно. Не обязательно правильно. Не обязательно безопасно. Не обязательно разумно. Не обязательно с согласия того человека, внутри которого потом двадцать лет будет стоять клетка. Просто законно.

— Этот договор действует до сих пор?

— Частично.

Я глубоко вдохнула.

— Что значит «частично»?

— Некоторые положения прекращаются автоматически после совершеннолетия. Другие связаны не с возрастом, а со статусом дара.

— Каким статусом?

— Нестабильный. Ограниченный. Переданный под наблюдение рода.

Я несколько секунд просто смотрела на неё.

— Я давно совершеннолетняя.

— Для обычного права — да.

— Очень приятно, что хотя бы где-то это признали.

— Для реестра нестабильных родовых даров вы не прошли повторную оценку.

Вот. Конечно. Не существует настоящей бюрократической ловушки без процедуры, о которой человек никогда не слышал.

— Я вообще не помню первой оценки.

— Потому что вам было пять.

— Значит, для Совета я…

Элиза закончила:

— Совершеннолетняя носительница дара, чей первоначальный статус никогда официально не пересматривался.

Я задержала дыхание. Формулировка звучала чуть лучше, чем «нестабильный ребёнок». И значительно хуже, чем «взрослый человек, который сам распоряжается собственной магией». В бумагах по-прежнему существовала пятилетняя девочка. Магия нестабильна. Установлен барьер. Ответственность передана роду. Повторная оценка не проведена. Статус не закрыт.

Я коротко рассмеялась. Совсем без веселья. Звук отразился от каменных стен.

— Мне тридцать восемь.

Элиза молчала.

— У меня четверо детей.

Пауза.

— Собственное производство.

Ещё.

— Работники. Контракты. Налоги. Долги, которые я почти выплатила.

Я указала на себя.

— И где-то существует документ, согласно которому мою магию всё ещё контролируют на основании решения, принятого отцом, которого я не видела больше двадцати лет.

— Да.

— Прекрасно.

Элиза чуть подняла бровь.

— Вы не выглядите довольной.

— Я пытаюсь соответствовать своему официальному статусу.

Это наконец вызвало у неё слабую улыбку.

— Документы иногда живут дольше здравого смысла.

Теодор, вероятно, возразил бы. Сказал бы, что проблема не в документах. Проблема в отсутствии обязательной процедуры своевременного пересмотра. Потом предложил бы установить срок. Напоминание. Ответственное лицо. Порядок контроля. Он был бы прав. Это раздражало особенно сильно.

— Отец может отменить?

— Теоретически он мог инициировать пересмотр.

— Сейчас?

— Сейчас вы можете сделать это и без него.

Я подняла голову. Вот это уже было важно.

— Сама?

— Вы совершеннолетняя.

— Приятно снова слышать.

— Я решила закрепить.

— Почему тогда вы сначала говорили про отца?

— Потому что раньше именно он мог начать процедуру. И не сделал этого.

Я замолчала. Это было точнее. И хуже. Не потому, что сейчас я полностью зависела от его подписи. А потому, что больше двадцати лет существовала процедура, которую он мог запустить. Запросить пересмотр. Уточнить состояние дочери. Проверить последствия установленного барьера. Узнать, жива ли вообще эта самая дочь и не причиняет ли ей созданная по его решению конструкция вред. Хотя бы спросить. Он не сделал ничего.

— Он не пытался.

— Нет.

Разумеется. У него появилась другая семья. Другая жена. Трое детей. Возможно, очень правильных. Без чёрных крыльев. Без магии, которая требовала заседаний Совета. Без неудобных документов. Без необходимости объяснять решения, принятые двадцать лет назад. Ему оказалось достаточно уйти. Документы продолжили жить вместо него. Его подпись оставалась. Ответственность существовала на бумаге. Забота — нет. Очень эффективный способ сохранять формальное присутствие в жизни ребёнка.

Я посмотрела на Элизу.

— Он вообще знает о моих детях?

Она ответила не сразу.

— О Теодоре, вероятно, да. Его имя есть в драконьем реестре.

Только Теодор. Потому что наследник редкой линии. Полезный для рода. Интересный для Совета. Виолетта. Афина. Софи. Три девочки могли практически не существовать для официальной системы до тех пор, пока в них не проявится что-нибудь достаточно редкое, сильное или опасное. Пожалуй, это было единственное преимущество бюрократического равнодушия.

— Знать имя не значит знать ребёнка.

Элиза ничего не сказала. И правильно. Возражать было нечего. Гермонд тоже знал имя сына. Возраст. Результаты проверок. Примерный уровень резерва. Программу обучения. Вероятно, знал даже какие-нибудь цифры роста, если род действительно отправлял ему отчёты. Но он не знал, что Теодор поправляет белую прядь в любом отражении. Что обещание без срока пугает его сильнее прямого отказа. Что он составляет правила именно тогда, когда больше всего боится потерять контроль. Что перед сном всегда проверяет, закрыто ли окно. Что карандаши должны лежать параллельно краю стола. Что после кошмара про огонь иногда до сих пор приходит ко мне ночью. Не плачет. Не зовёт. Просто стоит возле двери и говорит:

— Мне нужно остаться здесь на некоторое время.

И никогда не уточняет сколько. Для человека, который требует точных сроков от всех остальных, это означало очень сильный страх. Совет знал ещё меньше. Но им хватало цифр, чтобы считать себя вправе наблюдать.

— Они могут прийти и забрать кого-нибудь из детей?

Я спросила спокойно. Слишком спокойно. Крылья под кожей уже готовились раскрыться. Я чувствовала давление вдоль лопаток. Не боль. Реакцию. Тело распознало угрозу раньше меня. Очень хорошо. Элиза была бы довольна.