— Потому что притягивать вы уже умеете.

— Не всегда хорошо.

— Достаточно хорошо, чтобы начать учиться границам.

Слово задержалось. Границам. Конечно. Разумеется. У Элизы вообще был особый талант начинать разговор с чашки, пера или дыхания, а через несколько минут каким-то образом приводить меня к детским травмам, браку и устройству Совета. Иногда я подозревала, что магия была просто предлогом.

— Люди с пространственным даром часто быстрее учатся сокращать расстояния, — продолжила она. — Это естественно. Человек хочет получить что-то и тянется.

Получить. Предмет. Человека. Ответ. Помощь. Безопасность. Подтверждение. Что-нибудь. Кого-нибудь. Лишь бы ближе.

— Гораздо реже они учатся создавать расстояние сознательно, — сказала Элиза.

Я посмотрела на перо. Создавать расстояние. Добровольно. Самой. Не потому, что кто-то ушёл. Не потому, что меня оставили. Не потому, что обстоятельства заставили. Не потому, что другого выбора не осталось. Самой решить, что между мной и чем-то должно быть дальше. Неприятная идея. За последние пять лет я делала обратное. Пыталась удержать рядом всё, что могла. Детей. Дом. Работу. Лорана. Мастерскую. Даже Виолетту едва не удержала собственным умиранием, хотя очень убедительно объясняла себе, что отпускаю её. Виолетта всё-таки уехала. Несколько месяцев назад. Два дня поездом. Теперь жила в столице. Училась. Присылала длинные письма. Спорила с преподавателями. Требовала, чтобы я не подписывала документы без Лорана. В одном письме отдельно подчеркнула эту мысль дважды. Во втором добавила: «Я серьёзно». В третьем: «Мама, я знаю тебя». Очень неприятно, когда собственные дети начинают использовать знание твоего характера против тебя. И Виолетта не исчезла. Это до сих пор иногда удивляло. Она была далеко и всё равно оставалась моей дочерью. Писала. Возвращалась на каникулы. Сердилась. Просила прислать тёплый плащ. Забывала отвечать по три дня. Потом присылала семь страниц сразу. Расстояние не уничтожило связь. Разумом я это понимала. Тело понимало заметно хуже. Потому что расстояние слишком долго означало одно и то же. Отец уехал и не вернулся. Гермонд уезжал. Сначала ненадолго. Потом чаще. Потом дольше. Потом возвращался всё реже. Потом перестал быть частью дома вообще. Я слишком рано усвоила очень простое правило: если человек далеко, его можно потерять.

Потом правило изменилось. Если человек собирается уйти — удержи. Если устал — помоги. Если злится — исправь. Если молчит — выясни. Если отдаляется — сделай что-нибудь. Работай больше. Говори правильнее. Будь удобнее. Будь полезнее. Только не позволяй расстоянию появиться. Теперь Элиза предлагала самой создавать это «далеко».

— Между собой и человеком? — спросила я.

— В том числе.

Я подняла взгляд и сразу представила Тарса. Без всякого усилия. Бесцветные глаза. Серую мантию. Ровный голос. Руку, поднятую к моим каналам без разрешения. Так спокойно, будто сам факт его должности автоматически отменял необходимость спрашивать. Потом сканирующий артефакт возле ворот. Людей Совета, которые через три недели должны были войти в мастерскую и официально искать «источник нестандартного магического воздействия». Фраза была очень аккуратной. Почти безобидной. Совет вообще любил формулировки, в которых угроза выглядела как пункт бухгалтерского отчёта.

— Это можно использовать как защиту?

— Да.

— Насколько сильную?

Элиза чуть пожала плечами.

— Зависит от контроля и резерва. Три шага можно сделать тридцатью.

Я ждала. Она знала, что я жду.

— Или тремястами.

Я медленно посмотрела на зал. Триста шагов внутри одной комнаты. Человек будет видеть меня. Будет идти. Сделает шаг. Ещё один. Потом ещё. Пол останется тем же. Стены — теми же. Комната визуально не изменится. Но путь внутри неё станет другим. Длиннее. Намного. Он будет видеть дверь и не сможет до неё дойти. Очень полезный дар. Особенно для человека, к которому Совет собирался прийти с официальным правом задавать неприятные вопросы. Я уже почти представила Тарса, который идёт ко мне через зал четверть часа и впервые в жизни начинает подозревать, что должность не решает абсолютно всё. Картина была приятной. Слишком приятной. И именно поэтому следующая мысль пришла почти сразу. Это опасно. Очень. Потому что граница тоже могла стать клеткой. Человека можно было заставить идти бесконечно. Оставить в нескольких шагах от выхода. В нескольких шагах от воды. От другого человека. От двери. От свободы. Так близко, что цель видна. И так далеко, что до неё невозможно добраться. У меня похолодели пальцы. Я слишком хорошо знала, что бывает, когда кто-то решает, что имеет право построить клетку ради чужой безопасности. Они тоже наверняка называли это защитой. Наверняка были причины. Расчёты. Риски. Обоснования. Возможно, кто-то даже говорил, что это временно.

— А можно сделать так, что человек вообще не выйдет?

Элиза посмотрела на меня. Не отвела взгляд. Не стала смягчать.

— Можно.

Честно. Как всегда.

— Надолго?

— Если хватит резерва.

— Навсегда?

Она помолчала совсем немного, но мне этого хватило.

— Теоретически.

Мне не понравилось. Совсем. Я снова посмотрела на перо. Несколько минут назад оно было просто тренировочным предметом. Теперь каким-то образом стало доказательством того, что я потенциально способна создать персональную бесконечность внутри комнаты. Прекрасно. И ведь день начинался неплохо. Сам дар не был добрым. Не был злым. Элиза повторяла это шесть месяцев. Иногда по несколько раз за занятие. Намерение принадлежало человеку. Крылья не хотели ранить Афину. Чёрный огонь не хотел разрушать клятвы. Пространство не хотело превращаться в клетку. Это могла сделать я. Сознательно. Или от страха. Или из убеждения, что так будет лучше. Последнее пугало сильнее всего.

— Значит, я могу построить то же самое, что построили во мне.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно. Я подняла голову.

— И вы всё равно учите?

— Поэтому и учу.

Я замолчала. Вот она разница. Снова. Совет решил, что опасную силу нужно ограничить до того, как ребёнок поймёт, что с ней делать. Элиза считала, что опасную силу нужно понять настолько хорошо, чтобы взрослый человек сам решал, чего с ней не делать. Не потому, что не может. Потому что не хочет. Потому что понимает цену. Потому что знает границу между защитой и тюрьмой. Оказалось, свобода требовала значительно больше ответственности, чем клетка. В клетке решение уже принято за тебя. Снаружи приходится принимать его самой. Очень неудобная система.

— А если человек уже рядом? — спросила я.

Представила Тарса на расстоянии вытянутой руки. Как тогда на приёме. Слишком близко. Настолько, что я успела увидеть едва заметную складку возле его глаза прежде, чем он поднял руку.

— Тогда пространство создать сложнее.

— То есть поздно?

— Иногда.

— Очень обнадёживает.

Элиза не отреагировала на тон.

— Поэтому защита начинается раньше нападения.

Раньше. Я замолчала. Слово оказалось знакомым. Элиза уже говорила почти то же самое про тело. Не ждать, пока боль станет девять. Не ждать, пока потемнеет в глазах. Не ждать обморока. Не ждать, пока сердце перестанет справляться. Не ждать, пока руки начнут дрожать настолько, что невозможно держать чашку. Замечать раньше. Останавливаться раньше. Есть раньше. Спать раньше. Просить помощь раньше. Говорить «стоп» раньше. Теперь то же правило распространялось на опасность. Не тогда, когда человек уже поднял руку. Не тогда, когда Совет уже вошёл в дом. Не тогда, когда чужая магия коснулась моих каналов. Не тогда, когда дочь уже летит через комнату. Раньше. До того, как защита превращается в отчаянную попытку пережить последствия. Я посмотрела на чёрное перо возле ног.

— Хорошо.

Элиза чуть наклонила голову.

— Что именно?

Конечно. Точность. Всегда точность. Теодор и Элиза определённо слишком сильно влияли на мою жизнь. Ещё несколько месяцев и я начну составлять устные инструкции к каждому своему действию. «Сейчас я собираюсь выпить чай, не пролив его, не обжёгшись и не вступая в спор с членами семьи». Хотя последнее, вероятно, уже выходило за пределы реального контроля.