— Не избегайте боли. Заметьте её.

Я открыла глаза.

— Вы только что запретили терпеть.

— Замечать и терпеть — не одно и то же.

Очень много различий для первого занятия. Сначала выяснилось, что есть разница между «доехать» и «доехать в состоянии, пригодном для обучения». Теперь — между «чувствовать боль» и «терпеть боль». С такими темпами к концу месяца Элиза, вероятно, объяснит мне разницу между «сидеть» и «правильно сидеть». Я уже начинала подозревать, что магическое обучение будет состоять преимущественно из переосмысления самых обычных глаголов.

Первые две минуты я честно пыталась ничего не делать. Это оказалось невозможно. Если телу приказать сидеть неподвижно, разум немедленно начинает работать за троих. Сначала я подумала о мастерской. О поставке серебряной нити, которую должны были привезти к вечеру. Поставщик обещал приехать до шести. Что в переводе с языка поставщиков означало: в любое время между четырьмя и следующим утром. Нужно было проверить толщину нити. Последняя партия оказалась чуть тоньше заявленной. Лоран сказал, что разница минимальна. Я сказала, что если производитель считает минимальной разницу в цене, можно обсудить. После этого поставщик почему-то согласился на повторную проверку. Потом я вспомнила зимний корень. Тот самый из-за которого вообще отправилась в дорогу и в итоге нашла наставницу. Корень всё ещё требовал замены. Удивительно. Я получила смертельный прогноз, узнала о чёрном пламени, возможном участии отца в моём детском барьере и всё равно продолжала думать о растениях. Наверное, это и называлось устойчивой психикой. Или профессиональной деформацией. Дальше был счёт из городской лавки. Почему там стояла сумма за двенадцать ящиков стеклянных флаконов, если привезли десять? Нужно спросить Лорана. Хотя он наверняка уже спросил. Следом — Виолетта. До отъезда Виолетты оставалось около полутора месяцев. Нужно было заказать сундук, закончить документы и выяснить, какие травяные сборы разрешено хранить в общежитии. Скорее всего, не все. Это, конечно, совершенно не означало, что я не попытаюсь отправить все. Если правила академии запрещают ребёнку держать при себе средство от жара, успокаивающий сбор, противопростудный настой и что-нибудь от головной боли, значит, правила составляли люди без детей. Потом я подумала об академии вообще. О том, как изменится дом после отъезда Виолетты. Станет тише. Слишком тише. Некому будет незаметно следить, выпила ли я лекарство. Некому перехватывать Софи в коридоре с выражением: «Что у тебя за спиной?». Некому напоминать Теодору, что семейный совет не обязан длиться два часа. А главное — Виолетты просто не будет рядом. Я остановила эту мысль. Перешла к Софи. Софи нельзя пускать в лабораторию без взрослого. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Она уже дважды сообщала, что является почти взрослой. В первый раз в качестве доказательства привела возраст - девять лет. По её мнению, цифра звучала убедительно. Во второй раз — умение тушить небольшие пожары. Это было сильнее. Особенно с учётом того, что навык появился по необходимости. Пожары тоже в основном были её. Потом я вспомнила Теодора. Он потребовал подписать с Элизой «условия ответственности». Именно так. Не договор. Не соглашение. Условия ответственности. Звучало так, будто Элиза собиралась не учить меня магии, а возглавить небольшой государственный департамент. Она подписала. Серьёзно. Прочитала каждую строчку. Не рассмеялась. Не сказала: «Какой милый мальчик». Не попыталась потрепать Теодора по голове. Последнее, вероятно, окончательно закрепило её успех. После подписания он стал смотреть на неё почти с уважением. До этого она числилась в его внутренней классификации как «непроверенный специалист». После — «наставник с установленными обязательствами». Для Теодора это было почти посвящение в рыцари.

На третьей минуте заболела спина. Сначала между лопатками. Именно там, где под кожей оставались следы крыльев. Боль была знакомой. Тупой. Тянущей. Обычно я переставала её замечать через несколько минут. Не потому, что она проходила. Просто в жизни находилось что-нибудь более срочное.

На четвёртой минуте добавилась грудь. Сердце билось ровно, но каждый удар будто задевал внутренний каркас клетки. Тук. Давление. Тук. Ещё. Неприятно.

На пятой минуте захотелось встать. Не потому, что десять минут были долгими. Потому что неподвижность лишала возможности отвлекаться. Когда человек работает, боль становится одной задачей среди двадцати. Есть заказ. Счёт. Ребёнок. Письмо. Поставка. Боль. Где-то в конце списка. Когда человек просто сидит, боль внезапно получает всё внимание. Очень самоуверенно с её стороны.

— Что чувствуете? — спросила Элиза.

— Ничего.

— Опасное слово.

Я посмотрела на неё.

— Вы уже общались с моими детьми?

— Достаточно увидеть семью один раз.

Неприятно правдоподобно. Вероятно, мы действительно часто говорили «ничего». Особенно когда происходило что-нибудь.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ты бледная.

— Ничего.

— У тебя кровь.

— Ничего.

— Дом горит.

— Софи, ничего не трогай.

Да. Семейная традиция.

— Боль в груди, — призналась я.

— Сильная?

— Терпимая.

Элиза не изменилась в лице, но пауза стала очень выразительной. У неё вообще были талантливые паузы. Некоторые люди для осуждения повышают голос. Элизе хватало молчать.

— Шкала от одного до десяти.

Я поморщилась. Не любила подобные шкалы. Боль не становилась понятнее от числа. Четыре оставалось болью. Семь — тоже. Но Элиза ждала.

— Четыре.

— Лжёте.

— Пять.

— Ещё.

Я нахмурилась.

— Вы всегда так оптимистично оцениваете пациентов?

— Только тех, кто врёт.

Я прислушалась. Правда прислушалась. Не к привычке. Не к тому, что можно выдержать. К самой боли. Если четыре — неприятно, но не мешает. Пять — уже трудно не замечать. Шесть — хочется изменить положение. Семь — хочется остановиться. Я хотела остановиться.

— Семь.

Элиза кивнула.

— Вот.

— Что?

— Вы называете семь терпимым. Это и есть проблема.

Я пожала плечами.

— У меня четверо детей.

Она приподняла бровь.

— И?

— Не могу останавливаться.

Это казалось очевидным. Когда Теодор болеет, нельзя остановиться. Когда заканчиваются деньги — тоже. Когда Виолетта ждёт ответа из академии, Афина боится войти в комнату, а Софи поджигает ткань «совсем немного», отдых приходится переносить на потом. Опасное слово. Я сама это понимала. И всё равно использовала. Элиза посмотрела на меня.

— Тогда умрёте быстрее.

— Вы очень поддерживающая наставница.

— Я честная.

Без гордости. Без нравоучения. Просто обозначила метод. Элиза не собиралась говорить, что всё получится, если я буду достаточно стараться. Не обещала, что обучение станет безопасным. Не называла боль необходимой ценой великой силы. Не говорила, что страдание делает сильнее. Она просто требовала сообщать, когда больно. Это раздражало гораздо сильнее красивых обещаний.

Первый месяц мы почти не касались магии. Я ожидала совершенно другого. Думала, Элиза начнёт с диагностики каналов. Разберёт схему старого барьера. Покажет упражнения на пространственную чувствительность. Возможно, даст какой-нибудь редкий кристалл. Объяснит, как ощущать внутренние узлы. В крайнем случае нарисует сложную схему на доске. Вместо этого она учила меня:

замечать боль раньше обморока;

есть до того, как начнут дрожать руки;

спать;

пить воду;

дышать;

говорить «стоп»;

просить помощь.

Последнее оказалось сложнее пространственной магии. Хотя пространственную магию мы ещё даже не начали. Пока я училась есть вовремя и просить помощи, Виолетта постепенно складывала жизнь в дорожные сундуки. Сначала книги. Потом платья. Потом снова книги, потому что выяснилось, что первая система упаковки была неправильной. До её отъезда оставалось несколько недель.

Первые упражнения казались унизительными. Элиза ставила передо мной часы и требовала есть каждые два часа хотя бы понемногу.