— Я не голодна.

— Не важно.

— У меня нет привычки есть по часам.

— Теперь будет.

— Я не ребёнок.

— Тогда должно быть проще выполнять простую инструкцию.

Нечестный аргумент. Она заставляла записывать сон. Не «примерно сколько». Точное время. Когда легла. Когда уснула. Сколько раз просыпалась. Когда встала. На второй день я написала: «около пяти часов». Она вернула лист.

— Это не время.

Теодор бы аплодировал стоя. Спрашивала, сколько воды я выпила. Не чая. Не настоя. Не супа. Именно воды. Я попыталась включить чай в расчёт. Не получилось. Проверяла, остановилась ли я, когда боль достигла шести. На втором занятии я солгала. Сказала, что было пять. Элиза коснулась внешнего узла на секунду. Сразу отняла руку.

— Семь.

Я посмотрела на неё.

— Возможно, шесть.

— Семь.

После этого лгать стало бессмысленно. Не то чтобы я перестала. Просто стала делать это реже. Прогресс. На третьей неделе Элиза сказала:

— Позовите Лорана.

Мы сидели за столом в мельнице. Передо мной лежал список обязанностей на ближайшие дни. Элиза попросила принести его после того, как я дважды опоздала на занятие. Первый раз — из-за поставщика. Второй — из-за сломанного пресса. Я считала обе причины уважительными. Элиза считала их доказательством проблемы. Список занимал один лист. Она прочитала. Перевернула. На обратной стороне было продолжение. Элиза посмотрела на меня. Я посмотрела на неё.

— Что?

— Позовите Лорана.

— Зачем?

— Пусть заберёт часть отчётов.

— Он занят.

Лоран занимался договорами. Производством. Закупками. Подготовкой документов для проверки Совета. Работниками. Поставщиками. И, подозреваю, половиной того, что я считала своими задачами.

— Спросите, — сказала Элиза.

— Я могу сама.

Она кивнула.

— Знаю. В этом и проблема.

Эта фраза уже начинала становиться лозунгом обучения. Я могу сама. Следовательно, делаю сама. Пока не падаю. Очень эффективная система. Жаль, организм отказывался сотрудничать. Элиза придвинула ко мне бумагу.

— Напишите.

— Сейчас?

— Да.

— У меня занятие.

— Это часть занятия.

Очень дорогой урок переписки с собственным управляющим. Я взяла перо. Написала: «Лоран, приезжайте к мельнице, когда сможете». Посмотрела. Зачеркнула. Элиза заметила.

— Почему?

— Нет срока.

Теодор оказал влияние и на меня. Это начинало пугать. Написала снова: «Лоран, прошу приехать сегодня до четырёх часов, если это не нарушит срочные дела». Элиза прочитала.

— Последнюю часть уберите.

— Почему?

— Вы уже дали ему возможность отказать.

— Где?

— Слово «прошу».

Я посмотрела на неё.

— Это вежливость.

— Вежливость оставьте.

Она указала на конец строки.

— А вот это уберите. Не нужно делать просьбу настолько удобной, чтобы её можно было не выполнить.

Я нахмурилась.

— Вы давно живёте одна?

— Достаточно долго, чтобы замечать такие вещи.

Очень подозрительный ответ. Письмо отправили. Лоран приехал. Не умер. Это уже было хорошим началом. Он вошёл в мельницу с выражением человека, который по дороге подготовился к нескольким вариантам. Магический кризис. Сердечный приступ. Конфликт с Советом. Пожар. Возможно, всё сразу. Увидел меня. Элизу. Стол. Список.

— Что произошло?

— Госпожа де Фенуар просит помощи, — сказала Элиза.

Лоран медленно повернул голову ко мне. Смотрел слишком внимательно.

— Добровольно?

— Почти.

Он сел без дальнейших комментариев. Прочитал список. Перевернул. Дочитал продолжение. Вернулся к началу. Потом совершенно спокойно забрал половину: счета поставщиков, два договора, проверку складов, переписку с городской лавкой и ещё несколько пунктов. Я ждала возражений. Их не было. Это было подозрительно.

— Вы справитесь? — спросила я.

— Да.

— Точно?

— Госпожа, я занимался этим до вашего возвращения к работе.

Оказывается, пять лет назад дом существовал не только благодаря мне. Неприятное открытие. Я смотрела на него. Он сложил бумаги.

— Что?

— Ничего.

— Опасное слово.

Я нахмурилась.

— Вы тоже?

— Живу рядом с вашими детьми.

Справедливо. Лоран уехал со стопкой бумаг.

На следующий день никто не сообщил о разорении. Производство не остановилось. Работники не подняли восстание. Склады не исчезли. Лоран прислал два вопроса. Оба можно было решить без моего личного присутствия. Это оказалось почти оскорбительно. Мир функционировал без постоянного контроля с моей стороны. Очень плохо для самолюбия. Очень хорошо для здоровья. До отъезда Виолетты оставалось меньше месяца. И впервые у меня появился шанс проводить её в академию, не доказывая дочери собственным обмороком, что она ошиблась, решив уехать.

На четвёртой неделе Элиза сказала, что начнёт снимать внешний узел моего ритуала. Не весь. Один слой. К этому времени я уже могла просидеть десять минут, не убегая мыслями в работу. Не всегда. Могла сказать «семь», если боль была семью. Не сначала «четыре», потом «пять», потом после долгих переговоров «возможно, семь». Сразу. Ела перед занятиями. Пила воду. Иногда даже спала больше пяти часов. Однажды проспала целых семь часов. Утром я проснулась в ужасе, потому что решила, что проспала что-то важное. Ничего не произошло. Мир снова оказался удивительно самостоятельным. Виолетта уже держала открытыми два сундука и утверждала, что вещей слишком много. Я утверждала, что травяных сборов слишком мало. Мы обе были неправы. По мнению Элизы, этого хватало, чтобы перейти к настоящей магии. По моему — месяц был потрачен на совершенно очевидные вещи, но обмороки стали реже. Руки почти перестали неметь. Сердце всё ещё болело, но приступы стали короче. Спорить было сложнее.

Мы стояли в центре зала. На этот раз стул находился внутри защитного контура. Я заметила это ещё от двери. Сразу напряглась. Контур был начертан тонкими синими линиями. Без серебра. Без печатей Совета. Без металлических креплений. И главное — не замкнут. Возле двери оставался разрыв. Достаточно широкий, чтобы пройти. Я посмотрела на него. Потом на Элизу. Она заметила, что я заметила.

— Можно выйти в любой момент.

— Я знаю.

— Скажите вслух.

Я вздохнула. Ненавидела подобные упражнения. Они казались слишком простыми. Почти детскими. И почему-то именно поэтому работали.

— Я могу выйти в любой момент.

— Хорошо.

В груди стало немного свободнее. Совсем чуть-чуть, но стало. Я села на стул. Посмотрела на линию разрыва. Она оставалась на месте. Выход. Не теория. Не обещание. Физический проход.

— Будет больно? — спросила я.

— Да.

Очень обнадёживающе.

— Насколько?

— Не знаю.

Опасное слово. Я посмотрела на неё. Элиза выдержала взгляд.

— Но остановимся раньше, чем вы потеряете контроль.

— Насколько раньше?

— Настолько, насколько вы скажете.

Вот. Опять это. Ответственность. Согласие. Стоп. Слишком много новых привычек для одного месяца. Я посмотрела на разрыв в контуре. Потом на свои руки. Потом снова на Элизу.

— Хорошо.

Она не начала сразу.

— Что именно хорошо?

Я почти закатила глаза.

— Я согласна.

— На что?

Конечно. Условия. Теодор бы гордился.

— На снятие одного внешнего слоя. Только одного. До первого моего «стоп».

Элиза кивнула.

— Теперь можно начинать.

И почему-то только после этих слов я поняла, что всё предыдущее действительно было подготовкой. Не к магии. К праву остановить её. Элиза не извинялась за отсутствие точного ответа.

— Может быть больнее ритуала?

Элиза даже не задумалась.

— Нет.

Я посмотрела на неё.

— Вы уверены?

— Почти.

— Очень успокаивает.

— Могу солгать.

— Не нужно.

— Тогда придётся оставить «почти».

Опасное слово. Но, как я уже успела понять, у Элизы оно означало не попытку уйти от ответа. Просто признание, что магия — это магия, а не бухгалтерская ведомость, где всё можно свести до последней монеты. Хотя даже бухгалтерские ведомости иногда лгали. Особенно если их составляли поставщики зимнего корня.