— Это он? — спросила дочь.

Я открыла глаза.

— Кто?

Ненужный вопрос. Виолетта посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который очень плохо врёт.

— Из детства.

Я молчала. В зале играла музыка. Где-то слева кто-то громко засмеялся. Слуга прошёл мимо с подносом. За моей спиной Камилла уже объясняла кому-то:

— Госпоже де Фенуар просто стало душно.

Очень приличная причина. Очень правильная. Через полчаса половина гостей будет уверена, что я просто слишком туго зашнуровала платье. Пожалуй, пусть так и думают.

— Ты побледнела, когда увидела его, — продолжила Виолетта.

— Не помню.

Это была правда. Я не помнила лицо Тарса рядом с детским кругом. Не могла сказать, стоял ли он вообще там. Не помнила его рук. Одежды целиком только серую ткань. Голос. Фразу. Чужие пальцы на моих плечах. Холод камня под ногами.

— Твое тело помнит, — сказала Виолетта.

Я посмотрела на неё. Иногда моя дочь пугала. Не даром. У неё не было выраженного дара, как любезно отметил магистр. Она просто видела. Слишком много. Слишком точно. Особенно то, что я пыталась спрятать даже от себя.

— Возможно.

Виолетта прищурилась.

— Опасное слово.

— Виолетта.

— Нужно найти мага до приезда Совета.

И вот тогда всё окончательно встало на место. Срок изменился. До этого был воскресный список. Несколько дней. Можно подождать ответ. Поговорить с поставщиком. Посмотреть рекомендации. Не спешить. Теперь времени не было. Не воскресенье. Не «на неделе». Сейчас. Письмо магистру Сорелю уже отправили. Ответа пока не было. Может прийти завтра или через три дня. Не прийти вообще. Рекомендация поставщика могла оказаться полезной. А могла привести к человеку, который никогда не видел сложных родовых контуров. Нужно искать других. Сразу несколько. Платить больше, если потребуется. Закрывать мастерскую на день. На два. На неделю. Останавливать часть производства. Отменять заказы. Впервые эта мысль не вызвала привычного внутреннего протеста. Раньше я сразу начинала считать сколько потеряем. Сколько заказов придётся перенести. Кому объяснять причины и когда ждать. Что делать с работниками. Теперь цифры перестали иметь значение. Тарс собирался войти в нашу мастерскую. Проверить артефакты. Посмотреть контуры. Увидеть Теодора. Получить доступ к дому. И, возможно, исследовать мои каналы. До этого я должна была хотя бы понять, что именно он способен найти. Есть ли действительно пространственные свойства. Откуда они появились. Связаны ли с моей магией. С клеткой. С крыльями. С тем, что сделали со мной в детстве. И главное — что из этого Совет уже знает.

— Да, — сказала я.

Виолетта внимательно посмотрела на меня. Долго. Проверяла не отвечаю ли я просто ради того, чтобы она успокоилась. Не скажу ли завтра: «Посмотрим». Не отложу ли. Не найду ли очередную причину сначала закончить срочный заказ.

— Сегодня начнём, — добавила я.

Точный срок. Без «потом». Без «скоро». Без «постараюсь». Сегодня. Виолетта кивнула всего один раз, и я поняла, что именно этого ответа она ждала.

Мы уехали раньше. Не настолько рано, чтобы это можно было счесть бегством. Но достаточно, чтобы Камилла проводила нас до холла лично. Для хозяйки дома это уже было почти официальным признанием, что вечер пошёл не по плану. Она шла рядом, придерживая юбку одной рукой, и выглядела искренне огорчённой.

— Мне так жаль, Аннета. Правда. Вы уверены, что вам лучше?

— Да.

— Может быть, всё-таки прислать лекаря?

— Не нужно.

— У нас есть очень хороший семейный лекарь. Он живёт совсем недалеко.

— Камилла, правда. Всё в порядке.

Это была не большая ложь. Просто социально необходимая. Всё было совсем не в порядке. Голова всё ещё казалась слишком лёгкой. В груди оставалась тупая боль. Под лопатками неприятно тянуло. А мысли о Тарсе, Совете и Теодоре то появлялись отдельно, то складывались в одну картину, от которой становилось холодно. Но лекарь Камиллы был последним человеком, которого я хотела видеть. Особенно сейчас. Особенно после вопроса Тарса о моих каналах. Камилла, к счастью, не настаивала. Только несколько раз повторила, как рада была нас увидеть. Слишком много раз. Это тоже было признаком неловкости.

— Правда, я очень рада, что вы приехали. И Виолетта… такая чудесная девушка. Такая взрослая.

Виолетта рядом едва заметно напряглась. Я предпочла не напоминать, что именно это замечание уже привело нас к разговору о замужестве.

— Спасибо за приглашение.

— Надеюсь, в следующий раз вы сможете остаться подольше.

— Надеюсь.

Ещё одна полезная светская ложь. У дверей Камилла задержалась. Я почти увидела момент, когда она решила всё-таки сказать то, что явно собиралась сказать последние несколько минут.

— И, Аннета… — начала она осторожнее. — Магистр Тарс иногда производит довольно суровое впечатление.

Вот оно. Я молчала.

— Но он действует исключительно в интересах общества.

Разумеется. Правильное объяснение. Совет заботится. Магистр суров, потому что ответственен. Проверка нужна ради безопасности. Интерес к детям — ради будущего рода. Вмешательство — ради общего блага. Правильные люди очень любили объяснения, в которых любые неприятные действия системы становились необходимостью. Я улыбнулась той самой узкой улыбкой.

— Конечно.

Камилла явно решила, что я согласилась. Так было проще для всех. Я поблагодарила её за вечер. Виолетта попрощалась. Мы вышли. Только когда двери дома Ревалей закрылись за нашими спинами, я позволила плечам немного опуститься.

В экипаже стало тише. Не в буквальном смысле. Колёса всё так же шумели. Дождь снова начался почти сразу после выезда. Капли стучали по крыше ровным мелким ритмом. Лошади шли по мокрой дороге, и кузов слегка покачивался на поворотах. Но здесь не было чужих взглядов. Не было Камиллы. Не было Тарса. Не было людей, которые одновременно разговаривали, улыбались и оценивали. Тишина внутри экипажа ощущалась почти физически.

Виолетта сидела напротив. Веер лежал у неё на коленях. Теперь я наконец рассмотрела повреждение. Одна из тонких деревянных пластин треснула почти посередине. Не сломалась полностью, просто появилась тонкая светлая линия. След того, как сильно дочь сжимала его весь вечер. Виолетта провела по трещине пальцем. Один раз. Ничего не сказала. Я тоже. По дороге она вообще молчала. Не спрашивала о детстве. Не требовала рассказать, что именно я вспомнила. Не спрашивала, действительно ли голос принадлежал Тарсу. Не пыталась выяснить, почему моё тело отреагировало на него раньше, чем сознание. За это я была ей благодарна. Очень. Иногда любовь — это не вопрос. Иногда любовь — способность не задать его вовремя.

Я смотрела в окно. Сначала за стеклом ещё были видны огни дома Ревалей. Большие окна. Золотой свет. Тёмные силуэты деревьев. Потом всё это постепенно осталось позади. Огни становились меньше, размывались дождём и исчезли окончательно. Осталась дорога. Тёмная. Мокрая. Поля по обе стороны превращались в бесформенные пятна. В окне время от времени отражался свет внутреннего фонаря, и тогда я видела собственное лицо поверх ночного пейзажа. Бледное. Усталое. Чуть старше, чем утром. Через некоторое время Виолетта спросила:

— Почему правильные семьи всегда смотрят так, будто у нас что-то не так?

Я повернулась к ней. Она не смотрела на меня. Смотрела на собственное отражение в стекле. Тёмно-синее платье. Тонкий профиль. Почти взрослая. И всё ещё девочка, которую слишком часто оценивали по тому, чего у неё нет. Нет сильного дара. Нет рядом отца. Нет правильного желания поскорее выйти замуж. Нет стремления соответствовать чужому порядку. Я снова посмотрела в окно. Дождь размывал поля.

— Потому что им нужно верить, что правильность защищает от несчастья.

Виолетта ничего не сказала. Я продолжила:

— Если признать, что хорошую жену могут бросить, сильную мать можно сломать, а уважаемый Совет способен причинить вред, придётся сомневаться слишком во многом.