— Теодор здоров, — сказала я.

Не знаю, зачем. Наверное, потому что внезапно захотелось вернуть сына из документов обратно в человеческую жизнь. Тарс чуть наклонил голову.

— Быстро растёт. Рано проявил жар. Необычно развит.

Он перечислял Теодора спокойно. Как набор характеристик. Редкий образец. Перспективный наследник. Высокий потенциал. Я почти слышала невысказанное продолжение. Подлежит наблюдению. Представляет интерес. Требует контроля.

— Он ребёнок.

Тарс посмотрел на меня.

— И потенциально сильный дракон.

— Одно не отменяет другое.

Пауза. Магистр смотрел долго. Не спорил. Не соглашался. Просто смотрел. Под этим взглядом клетка внутри снова начала медленно сжиматься. Будто каждую железную полоску кто-то поворачивал ещё на один оборот. Я чувствовала давление под рёбрами. Сердце билось ровно, но слишком тяжело. Каждый удар ощущался отдельно.

— Вы защищаете его, — наконец сказал Тарс.

Я почти рассмеялась. Не потому, что было смешно. Потому что фраза казалась настолько очевидной, что не требовала ответа.

— Я его мать.

— Иногда чрезмерная защита мешает развитию.

Слова ударили глубже, чем должны были. Гораздо глубже. Зал исчез не полностью. Просто отодвинулся. Музыка стала тише. Люди — дальше. Свет — холоднее. И на секунду вместо лица Тарса я увидела каменную стену. Воспоминание пришло резко. Не целиком. Оно никогда не приходило целиком. Оно вообще не умело возвращаться как нормальная история. Только кусками. Голос. Комната. Круг на полу. Я сижу внутри. Ноги затекли. Руки лежат на коленях, потому что мне велели не трогать линии. Мать стоит у двери. Её лицо не видно. Только платье. Кажется, светлое. Отец говорит: «Её мать слишком эмоциональна». Я не понимаю, почему это важно. Тогда не понимаю. Потом слышу другой голос. Молодой. Спокойный.

— Поэтому решение должен принять род.

Тот же ритм. Те же паузы. Тот же холод. Я посмотрела на Тарса. На мгновение его лицо раздвоилось. Настоящее и то, которого я не помнила. Молодое. Серое. Чужое. Меня качнуло совсем немного, но достаточно. Слабость пришла сразу. Пол под ногами стал мягким будто паркет потерял твёрдость. Зал наклонился вправо. Потом вернулся. Свет хрустальных люстр раздвоился. Я моргнула. Не помогло. Виолетта взяла меня под руку сразу. Просто почувствовала. Её пальцы крепко сомкнулись вокруг моего предплечья.

— Маме нужно сесть.

— Я в порядке.

Слова появились автоматически. Даже раньше, чем я успела оценить, насколько нелепо они звучат. Виолетта сжала пальцы сильнее.

— Нет.

Одно слово. Без спора. Без просьбы. Тарс заметил. Он вообще замечал слишком много. Его взгляд опустился к руке Виолетты. Потом медленно поднялся к моему лицу.

— Вам нездоровится?

— Душно.

В огромном зале с высокими окнами, открытыми дверями на галерею и прохладным воздухом, который время от времени шевелил пламя свечей. Совершенно не душно. Камилла посмотрела на меня. Потом на окна. Очень тактично ничего не сказала.

— Ваши каналы нестабильны? — спросил Тарс.

Прямо. Без попытки смягчить вопрос. Будто спрашивал, давно ли идёт дождь. Камилла перестала изображать интерес к происходящему в другом конце зала. Несколько гостей рядом тоже замолчали. Не полностью. Просто внезапно стали очень внимательно изучать собственные бокалы. Я улыбнулась с усилием.

— Вы задаёте медицинский вопрос на приёме?

Тарс никак не смутился.

— Профессиональный интерес.

— А у меня профессиональная неприязнь к исследованиям без согласия.

Камилла ахнула очень тихо, почти неслышно. Но я услышала. Наверное, она никогда не разговаривала с представителем Совета таким тоном. Возможно, вообще не знала людей, которые разговаривали с Советом таким тоном и потом продолжали спокойно пить шампанское. Правильные люди не спорили с системой. Особенно публично. Особенно в чужом доме. Они задавали вежливые вопросы. Кивали. Подписывали. Потом жаловались близким. Тарс не изменился ни выражением лица, ни положение головы, ни голос.

— Совет действует ради безопасности.

Безопасность. Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Это слово я тоже знала. Люди очень любят говорить «безопасность» перед тем, как лишить кого-то выбора. Ради безопасности ограничить. Ради безопасности проверить. Ради безопасности вмешаться. Ради безопасности решить за тебя. Особенно если тебе пять лет.

— Чьей? — спросила я.

На этот раз Камилла действительно перестала дышать на секунду.

— Общей.

— Иногда общая безопасность удивительно похожа на удобство сильных родов.

Виолетта сжала мою руку чуть сильнее. Предупреждение. Я поняла сразу. Теодор написал в списке - не отвечать на провокации, не спорить о принципах, не давать лишней информации, уточнять основания, запоминать формулировки. Я делала противоположное. Отвечала слишком быстро.

Клетка внутри давила на сердце, старый страх поднимался к горлу, а поверх него разрасталась злость. Злость была удобнее страха. Теплее. Проще. Опаснее. Ещё несколько слов — и я могла сказать слишком много. Спросить про детские барьеры. Назвать документы. Сказать, что помню голос. Сказать, что знаю его подпись. Показать, что мне есть чего бояться.

Я остановилась, но не извинилась. Не отвела глаз. Просто замолчала. Виолетта немного ослабила хватку. Тарс улыбнулся теперь чуть заметнее и от этого стало хуже. Не победная улыбка и не насмешка, скорее удовлетворение исследователя. Будто он только что получил подтверждение одной из гипотез. Нестабильная реакция. Повышенная чувствительность к теме Совета. Возможная связь с ограничивающим контуром. Я почти видела, как он мысленно делает пометку.

— Мы ещё поговорим, — сказал Тарс.

Не вопрос и не предложение.

— Только по предварительной записи.

Я не знала, откуда взялись силы ответить. Наверное, из злости. Он удерживал мой взгляд ещё несколько секунд. Потом слегка наклонил голову и ушёл очень спокойно без последнего слова и без угроз. Не обернулся. Просто направился дальше, и люди снова начали уступать ему дорогу. Это было хуже угрозы. Угрозу можно услышать. Можно запомнить точные слова. Можно рассказать другим. Можно подготовиться именно к тому, что обещали. Тарс не угрожал. Он сообщал о будущем как о факте. Совет приедет. Осмотрит. Проверит. Найдёт. Установит. Вопрос только в дате. Я смотрела ему вслед, пока серый цвет не растворился среди гостей.

Камилла заговорила первой. Хозяйка дома не могла позволить разговору умереть настолько очевидно.

— Музыканты сегодня из южной консерватории, — сказала она слишком бодро. — А после ужина мы откроем зимний сад. Вы ещё не видели его после перестройки, Аннета. Там теперь совершенно замечательные…

Я не слышала продолжения. Музыка. Ужин. Зимний сад. Цветы. Всё звучало так далеко, будто Камилла говорила из соседнего дома. Виолетта повела меня к креслу. Именно повела, а не предложила пойти.

— Мы уезжаем, - сказала она.

— Ещё рано.

Это было первое, что пришло в голову. Правила. Нужно остаться до ужина. Поговорить с хозяевами. Показаться ещё нескольким людям. Улыбнуться. Продемонстрировать, что разговор с представителем Совета ничего не изменил, что мы не испугались. Что нам нечего скрывать. Так поступают разумные взрослые.

— Мне всё равно, — сказала Виолетта.

— Ты хотела встретить…

Я попыталась вспомнить. Кого-то из будущих преподавателей. Несколько знакомых из столицы. Возможных наставников. Людей, которые могли помочь ей в академии. Весь смысл её появления здесь.

— Нет.

Она остановилась перед креслом и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я хотела, чтобы ты не падала.

Я замолчала. Спорить стало нечем. Виолетта помогла мне сесть. Кресло оказалось слишком мягким, обивка сразу подалась под весом, и на секунду показалось, будто я проваливаюсь значительно глубже, чем должна. Желудок неприятно перевернулся. Я закрыла глаза не надолго. Только пока пол перестанет двигаться. Вдох. Выдох. Ещё раз. Клетка внутри медленно отпускала. Переставала давить так сильно. Виолетта присела рядом. Не в соседнее кресло на подлокотник моего. Совершенно неприлично. Камилла, вероятно, заметила бы. Сейчас мне было всё равно.