— Спасибо, — сказала я.

Она чуть нахмурилась, будто ожидала совсем другой реакции. Потом кивнула.

— Не привыкай.

— Поздно.

Теперь она действительно улыбнулась. Совсем немного. Но пальцы на веере окончательно расслабились. Мы пошли дальше рядом. И я позволила ей остаться возле меня. Хотя прекрасно понимала: после этого вечера нам всё-таки придётся поговорить о том, что дочь не обязана становиться сильной каждый раз, когда её мать оказывается слабее обычного. Сегодня же я просто не стала спорить.

Нас объявили. Голос распорядителя прозвучал громче, чем требовалось для зала с прекрасной акустикой:

— Госпожа Аннета де Фенуар и госпожа Виолетта де Фенуар.

Имя разнеслось под высоким потолком, отразилось от стен, хрусталя и зеркал и будто на мгновение сделало наше появление событием более значительным, чем оно было на самом деле. Разговоры в зале ненадолго стихли. Светское общество вообще редко замолкает полностью. Для этого требуется либо смерть монарха, либо скандал такого масштаба, что его невозможно обсуждать одновременно. Но тише стало достаточно, чтобы заметить. Кто-то повернул голову. Кто-то замолчал на середине фразы, не успев закончить предложение. Кто-то, напротив, продолжил говорить, только медленнее и тише, получив удобную возможность одновременно слушать собеседника и рассматривать нас. Особенно хорошо это умели женщины постарше. Они могли вести беседу о погоде, здоровье троюродной кузины и новых шторах в столовой, не отводя от вошедшего человека взгляда ни на секунду.

Я почувствовала внимание сразу. Не как взгляд одного человека, как движение всего пространства. Будто зал едва заметно повернулся в нашу сторону. Госпожа Аннета де Фенуар. Без мужа. С дочерью. Этого уже было достаточно. В нашем обществе женщину без мужа замечали значительно быстрее, чем женщину с ним. Мужчина рядом делал положение понятным. Мужчина отсутствующий — интересным.

Владелица мастерской. Не благотворительного салона. Не небольшой лавки, которую можно было бы считать милым увлечением скучающей дамы. Мастерской. Настоящего дела. С заказами. Деньгами. Работниками. Людьми, которые приходили ко мне не из вежливости, а потому что им было нужно то, что я умела создавать. Для части зала это всё ещё оставалось странностью. Для другой — почти вызовом. Женщина с сомнительной родовой магией. Вот это нравилось обществу особенно. Магия вообще была прекрасной темой для обсуждений, если принадлежала кому-нибудь другому. Достаточно сильная, чтобы быть заметной. Недостаточно понятная, чтобы не вызывать вопросов. Неудобная. Не вполне укладывающаяся в привычные родовые линии. А всё, что не удавалось быстро объяснить происхождением, браком или фамилией, немедленно становилось подозрительным.

Бывшая жена дракона. Вот это определение я особенно не любила. Будто несколько лет жизни можно было уместить в четыре слова. Будто я существовала до Гермонда исключительно для того, чтобы однажды стать его женой, а после него — только как женщина, которую он оставил. Но именно так многие меня и воспринимали. Бывшая жена дракона, которая сохранила его фамилию, дом и детей. И, судя по некоторым взглядам, ещё и слишком много достоинства для женщины, которую следовало бы считать несчастной. Наверняка кто-нибудь в зале уже задавался вопросом, почему я до сих пор де Фенуар. Кто-нибудь другой считал, что знает ответ. Третий был уверен, что знает ответ лучше меня. Светское общество вообще отличалось удивительной уверенностью в чужой жизни. Для него я была почти интересной. Не настолько, чтобы восхищаться. Это потребовало бы признать, что я сделала что-то достойное восхищения. Но достаточно, чтобы обсуждать. А это, пожалуй, была куда более устойчивая форма внимания.

Мы с Виолеттой медленно двинулись вперёд. Не слишком медленно. Я отказалась устраивать из собственных двадцати шагов церемониальный проход. Большой зал сиял. Именно сиял. Не освещался. Не блестел. Сиял с той нарочитой безупречностью, которая встречается только в домах, где над правильным отражением света трудится больше людей, чем в иной мастерской над настоящей работой. Хрустальные светильники свисали с потолка огромными прозрачными каскадами. Каждый огонёк дробился в подвесках и рассыпался по залу сотнями бликов. Они отражались в бокалах. В украшениях. В зеркалах. В отполированном паркете. Даже в глазах некоторых гостей.

Пол был настолько гладким, что я сразу решила не делать резких поворотов. Сломать ногу на приёме у Ревалей было бы крайне неудобно. Не столько из-за самой ноги. Скорее из-за того, что эту историю потом пересказывали бы лет десять. По краям зала стояли огромные вазы с свежими цветами, безупречными и совершенно не подходящими сезону. Я почти машинально посмотрела на ближайший букет. Белые розы. Какие-то нежные голубые цветы, названия которых я не знала. Тонкие зелёные ветви. Ни одного увядшего лепестка. Их привезли, вероятно, из мест, где в это время года не шёл холодный дождь и не приходилось выбирать между меховой накидкой и надеждой на скорое наступление весны. Хотя, зная Ревалей, нельзя было исключать, что где-нибудь в глубине поместья существовала специальная оранжерея размером с небольшую деревню.

На стенах висели портреты. Разумеется, Ревали явно не доверяли гостям настолько, чтобы позволить им хотя бы на несколько минут забыть, в чьём доме они находятся. Я скользнула взглядом по ближайшему ряду. Все мужчины выглядели так, будто только что приняли чрезвычайно важное решение – государственное, военное или семейное. Возможно, сразу всё. Даже мальчик лет двенадцати на одном из старых полотен смотрел на художника так, словно собирался сообщить ему о повышении налогов. Женщины выглядели иначе – спокойно, благородно и с достоинством. И с таким выражением лиц, будто полностью одобрили решения мужчин ещё до того, как те успели их принять. Я невольно подумала, что семейные портретисты Ревалей, должно быть, получали очень точные инструкции. Мужчины — решительные. Женщины — поддерживающие. Дети — перспективные. Никто — живой.

Мы продолжали идти. Я ощущала взгляды на лице. На платье. На руках. На Виолетте. Особенно на Виолетте. Она шла рядом так же ровно, как раньше. Если и замечала чужой интерес, то никак этого не показывала. Только веер теперь держала чуть ближе к себе.

Я слегка улыбалась. Это тоже было навыком. Не слишком дружелюбно. Не слишком холодно. Ровно настолько, чтобы никто не смог потом сказать, будто я вошла в дом Ревалей с мрачным лицом. И недостаточно широко, чтобы кто-нибудь решил, что я рада его видеть. Широкая улыбка в обществе вообще опасна. Люди воспринимают её как приглашение. Подойти. Обнять. Выразить сочувствие. Поинтересоваться здоровьем. Спросить о детях. Спросить о муже. Особенно о муже. Поэтому я давно предпочитала улыбку узкую. Вежливую. Сдержанную. Ту, которая говорила: «Я вас вижу», «Я соблюдаю приличия», «Я совершенно не обязана рассказывать вам подробности своей жизни». Иногда люди понимали. Иногда даже отступали. Но, разумеется, работало это не всегда. Особенно если человек уже нёс в руках бокал и чужое любопытство.

В дальнем конце зала одна дама узнала меня и слегка приподняла брови. Рядом с ней мужчина обернулся. Ещё одна женщина что-то сказала своей спутнице. Обе посмотрели в нашу сторону. Вот и началось. Я сохранила улыбку. Подняла подбородок чуть выше. И продолжила идти так, словно вошла сюда не под сотню чужих взглядов, а просто в комнату. Большую. Очень дорогую. Переполненную людьми, которые уже имели обо мне мнение. В сущности, ничего нового.

— Аннета!

Сегодня не сработало. Моя узкая, сдержанная, тщательно рассчитанная улыбка, которая должна была сообщать окружающим, что я вежлива, но занята, оказалась совершенно бесполезной. К нам уже направлялась леди Камилла Реваль. Хозяйка дома. Она двигалась быстро, но умудрялась при этом выглядеть так, будто никуда не спешит. Особый талант женщин, привыкших принимать сотни гостей и при этом создавать впечатление, что именно ваше появление стало главным событием вечера.