— Два слоя.

— Три.

— Накидка не считается.

— Почему?

— Потому что она часть наряда.

Некоторое время мы смотрели друг на друга. Потом Виолетта взяла шаль. Я победила. Формально. Она всю дорогу держала её сложенной рядом и ни разу не накинула на плечи. Некоторые материнские привычки не зависели от политических взглядов. От возраста детей тоже. Можно сколько угодно признавать право дочери выбирать собственную одежду, собственное мнение, собственную дорогу и когда-нибудь — собственную жизнь. Но если на улице холодно, мать всё равно захочет дать ей ещё одну шаль.

Я оторвалась от зеркала. Дыхание уже выровнялось. Ноги больше не дрожали так заметно. Можно было идти дальше. Я выпрямила спину. Виолетта ничего не сказала, только подстроилась под мой шаг. Чуть медленнее, чем шла до этого. Я разумеется, заметила. И ничего не сказала тоже.

Виолетта держалась уверенно. По крайней мере, именно такое впечатление она производила со стороны. Она поднималась по лестнице ровно, не торопясь и не замедляя шаг. Спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд направлен вперёд. Ни одного лишнего движения. Ни одного нервного поворота головы. На гостей она не оглядывалась. Не пыталась рассмотреть, кто уже приехал. Не искала знакомые лица. Не реагировала на тихие разговоры внизу, хотя несколько голосов я узнала сама и почти не сомневалась, что Виолетта тоже их узнала. Со стороны она могла показаться совершенно спокойной. Почти равнодушной. Только пальцы слишком сильно сжимали веер. Я заметила это не сразу. Тонкие косточки побелели, ногти почти впились в гладкую поверхность ручки. Ещё немного — и веер пришлось бы спасать от собственной хозяйки. Я несколько секунд молчала. Потом тихо спросила:

— Нервничаешь?

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро. Я посмотрела на её руку. Потом снова на лицо.

— Опасное слово.

Виолетта нахмурилась.

— Какое?

— «Нет».

Она всё-таки повернула голову ко мне.

— Почему?

— Обычно после него приходится особенно внимательно смотреть на руки человека.

Её взгляд опустился на веер. Несколько секунд дочь будто только сейчас замечала, с какой силой его держит. Потом пальцы немного разжались. Кровь медленно вернулась в побелевшие костяшки.

— Я не нервничаю, — повторила она уже менее уверенно.

— Разумеется.

— Мама.

— Я ничего не сказала.

— Ты умеешь ничего не говорить очень выразительно.

Это было правдой. Пришлось оставить без комментариев. Мы поднялись ещё на несколько ступеней. Наверху уже было слышно музыку и смешанные голоса гостей. Кто-то смеялся. Звонко, чуть громче необходимого. Где-то звякнул бокал. Виолетта снова крепче сжала веер, но теперь вовремя заметила это сама и заставила пальцы расслабиться.

— Я просто не хочу встречать знакомых, — наконец сказала она.

Вот это звучало честнее. Она знала многих из присутствующих. В нашем кругу вообще было сложно по-настоящему потеряться. Люди могли не видеть друг друга годами, но всё равно прекрасно знали, кто женился, кто развёлся, кто разорился, чья дочь выросла слишком красивой, чей сын оказался недостаточно способным, кто получил должность, а кто — скандал. Особенно скандал.

Некоторые гости помнили Виолетту совсем ребёнком. Тихой девочкой, которая сидела рядом со мной на приёмах и изо всех сил старалась не мешать взрослым. Я помнила, как она складывала руки на коленях и могла просидеть так почти весь вечер, если заранее дать ей книгу. Как иногда незаметно придвигалась ко мне ближе, когда незнакомые люди начинали задавать вопросы. Как цеплялась пальцами за край моей юбки, уверенная, что никто этого не видит. Видела, конечно, только я. Другие наверняка помнили другое. Старшую дочь женщины, от которой ушёл муж. Такие истории особенно хорошо запоминаются людям, если происходят не с ними.

Первые месяцы после ухода Гермонда я почти физически ощущала взгляды. Сочувствующие. Любопытные. Осуждающие. Иногда всё сразу. Виолетта тогда была достаточно взрослой, чтобы понимать, почему люди вдруг начинают говорить с нами мягче обычного. И достаточно маленькой, чтобы делать вид, будто не понимает. Теперь ей уже не позволили бы этого притворства. Теперь на неё смотрели иначе. Она перестала быть просто моей дочерью. У неё появилась собственная история. Собственные решения. Собственные поводы для обсуждения. О её поступлении в академию уже знали. Я не сомневалась. Новости в нашем обществе распространялись значительно быстрее официальных писем и намного точнее, если речь шла о чём-то, что можно было обсудить за чаем. Значит, вопросы уже были приготовлены. Я почти слышала их заранее. Правда ли, что она решила продолжить обучение? Почему именно академия? Не слишком ли это серьёзно для девушки? Что она собирается делать после выпуска? Зачем ей магическое право? Собирается ли она действительно работать? И главный вопрос, который никто, вероятно, не произнесёт прямо: зачем девушке вообще всё это, если она достаточно красива, чтобы удачно выйти замуж?

Последнее особенно раздражало. Будто красота являлась профессией. Будто хорошее лицо автоматически отменяло необходимость иметь ум, желания, амбиции и собственные планы. Будто девушку следовало воспитывать до определённого возраста, а потом торжественно передавать мужчине вместе с приданым и списком полезных навыков. Виолетта слишком хорошо это понимала. Возможно, поэтому и выбрала тёмно-синее платье. Не девочка. Не невеста. Не чья-то будущая жена. Просто она. Я посмотрела на дочь.

— Тогда зачем согласилась приехать?

Виолетта не ответила сразу. Мы дошли до площадки. Она продолжала смотреть вперёд, туда, где коридор выводил к залам.

— Чтобы не оставлять тебя одну.

Я повернула голову. На несколько секунд даже забыла о лестнице.

— Что?

— Ты слышала.

— Я прекрасно слышала.

Виолетта никак не отреагировала. Она смотрела вперёд. Будто сказала что-то совершенно обычное. Будто её слова ничего не значили. Будто речь шла о том, чтобы подать мне перчатки или напомнить взять шаль. Я почувствовала знакомое неприятное движение где-то внутри. Не физическое. Хуже.

— Я не просила, — сказала я тихо, почти осторожно.

Виолетта повернулась ко мне совсем коротко. В её лице не было ни упрёка, ни раздражения. Только спокойствие. Слишком взрослое спокойствие.

— Именно.

И снова посмотрела вперёд. Одно слово. Но я поняла всё. Конечно. Семейная болезнь. Никто ни о чём не просил. У нас вообще плохо получалось просить. Наверное, потому что просьба означала признать, что тебе трудно. Что ты не справляешься. Что кто-то нужен. Гораздо проще было молча появиться рядом. Подать руку раньше, чем человек успеет признаться, что ему тяжело идти. Принести лекарство прежде, чем он скажет, что ему плохо. Сесть рядом и сделать вид, будто просто захотелось посидеть именно здесь. Остаться дома. Поехать вместе. Не задавать вопросов. Все просто появлялись рядом до того, как помощь успевала стать просьбой. Иногда это спасало. Я знала это слишком хорошо. В самые плохие дни именно такое молчаливое присутствие детей не позволяло мне окончательно рассыпаться. Чашка чая, оставленная у двери. Теодор, устроившийся неподалёку с книгой и уверяющий, что ему просто удобнее читать именно здесь. Софи, забравшаяся ко мне в постель без единого вопроса. Афина, внезапно решившая, что именно сегодня ей необходима помощь с какой-нибудь совершенно очевидной задачей. Виолетта, которая никогда не спрашивала: «Тебе плохо?». Она просто оставалась. Иногда это спасало. А иногда превращало детей во взрослых слишком рано. Эта мысль была намного неприятнее. Потому что Виолетта не должна была смотреть на меня и заранее рассчитывать, выдержу ли я вечер. Не должна была выбирать между собственным нежеланием встречаться со знакомыми и страхом оставить мать одну. Не должна была следить, не устала ли я, не побледнела ли сильнее, не нужно ли незаметно увести меня из комнаты. Это была не её обязанность.

Я уже открыла рот, чтобы сказать именно это. Что я справлюсь. Что ей не нужно было ехать ради меня. Что она могла остаться дома. Что я не нуждаюсь в няньке. Последнее пришлось бы немедленно взять обратно. Потому что это прозвучало бы жестоко. А главное — неправдиво. Я посмотрела на её профиль. На прямую спину. На веер, который она теперь держала свободнее. На слишком спокойное лицо девушки, которая только что призналась, что пришла на неприятный ей вечер исключительно потому, что не хотела оставлять мать одну. И не стала спорить. Не сегодня. Некоторые разговоры необходимо начинать не посреди лестницы в доме Ревалей. Не перед залом, полном людей. Не тогда, когда мы обе и без того тратим слишком много сил на то, чтобы выглядеть спокойными. Поэтому я просто коснулась её локтя. Легко. На секунду. Виолетта посмотрела на меня.