Слишком светлые волосы. Почти золотые. Слишком белые зубы. Слишком ровная улыбка. И очень правильная семья. Камилла вообще производила впечатление женщины, жизнь которой кто-то заранее нарисовал по линейке. Правильное происхождение. Правильный брак. Правильный дом. Правильные дети. Муж стоял неподалёку, разговаривая с двумя мужчинами примерно своего возраста. Высокий, спокойный, безупречно одетый. Из тех людей, о которых невозможно было сразу сказать ничего дурного просто потому, что они никогда не позволяли себе делать что-либо достаточно заметное. Трое детей Камиллы находились рядом. И все удивительным образом подходили по цвету к шторам. Старшая дочь была одета в золотистое платье, почти повторяющее оттенок тяжёлых занавесей у окон. На фоне ткани она смотрелась настолько гармонично, что могла бы исчезнуть, сделав два шага назад. Сын носил тёмно-зелёный камзол. Стены в зале были именно такого оттенка. Младшая девочка держала небольшой букет нежно-розовых цветов, подобранный к обивке кресел. Я невольно перевела взгляд с детей на интерьер. Потом обратно. Возможно, детей одевал архитектор. Или Камилла каждое утро сверялась с образцами тканей.

— Как давно мы не виделись!

Она уже стояла передо мной. И прежде чем я успела решить, допустимы ли в наших отношениях обычный поклон и вежливая улыбка, Камилла взяла меня за обе руки. За обе. Хотя мы никогда не были настолько близки. Мы не переписывались. Не навещали друг друга без приглашения. Не делились секретами. Я даже не была уверена, что Камилла знала, какой чай я предпочитаю. Но светское общество обладало удивительной способностью превращать пятилетнее отсутствие общения в повод для почти родственного восторга.

— Пять лет, — сказала я.

Я хорошо помнила последний приём. Гораздо лучше, чем хотелось. Тогда Гермонд ещё формально жил с нами. Именно формально. Его вещи оставались в доме. Имя сохранялось в списках приглашённых. Слуги продолжали накрывать на его место, если заранее не получали других распоряжений. Но присутствовать рядом с нами он уже почти перестал. В тот вечер я стояла в другом углу этого же зала и объясняла людям, почему он не приехал. Снова. Сначала говорила, что задержался по делам. Потом — что возникло срочное поручение. К концу вечера формулировки начали заканчиваться. Интересно, сколько человек тогда поверили. Наверное, никто. Но приличия требовали от меня объяснять. А от них — делать вид, что объяснение принято. Очень удобная система.

— Неужели? — Камилла широко раскрыла глаза.

Она выглядела искренне потрясённой. Для женщины, которая устраивала по четыре больших приёма в год, пять лет действительно могли сливаться в один очень долгий сезон. Зима. Весна. Лето. Осень. Новый приём. Новые цветы. Новые слухи. Те же люди.

— Почти, — уточнила я.

Камилла наконец отпустила мои руки и посмотрела на Виолетту. Медленно. Очень медленно. Я знала этот взгляд. Он выглядел доброжелательным исключительно потому, что сопровождался улыбкой. Сначала лицо. Потом причёска. Потом платье. Потом фигура. Ни одного откровенного движения. Никакой грубости. Просто несколько секунд внимательного женского осмотра. Достаточно, чтобы оценить возраст. Здоровье. Происхождение. Манеры. Стоимость ткани. И возможную брачную ценность. Светское общество умело проводить подобные расчёты быстрее хорошего бухгалтера. Виолетта выдержала. Не отвела взгляда. Не опустила голову. Даже улыбнулась. Совсем немного. Правильно. Я почувствовала короткий прилив гордости. И почти сразу — раздражение от того, что вообще приходится гордиться способностью дочери спокойно переносить, когда её рассматривают как удачную покупку.

— Какая взрослая, — протянула Камилла. — Совсем скоро замуж.

Виолетта замерла. Совсем чуть-чуть. Чужой человек, вероятно, не заметил бы. Я заметила. Веер снова оказался в опасности. Пальцы сомкнулись на ручке. Костяшки побелели. Я ответила раньше, чем дочь успела открыть рот:

— Сначала академия.

Камилла моргнула. Всего один раз. Новости она уже разумеется знала. Если о поступлении Виолетты знали знакомые, с которыми мы почти не общались, хозяйка одного из самых посещаемых домов северной столицы тем более знала. Просто академия никак не вписывалась в правильную последовательность жизни девушки. Правильная последовательность была простой. Сначала удачный брак. Потом дети. Желательно быстро. Потом несколько лет достойного материнства. Дальше благотворительность, организация приёмов, участие в комитетах и постепенное приобретение права объяснять другим женщинам, как именно им следует жить. Учёба между платьем для дебюта и свадебным платьем в эту схему помещалась плохо. Особенно серьёзная учёба. Особенно магическое право. Особенно если девушка действительно собиралась потом этим пользоваться.

— Разумеется, — сказала Камилла после короткой паузы. — Но семейная жизнь тоже важна.

Она произнесла это тем тоном, каким обычно сообщают очевидную истину. Вроде того, что зимой холодно. Или что дети должны слушаться родителей. Я улыбнулась чуть шире. Совсем немного.

— Поэтому не стоит торопиться.

Виолетта едва повернула голову ко мне. Я почувствовала её взгляд, но не посмотрела в ответ. Камилла на мгновение потеряла улыбку. На одну секунду. Даже меньше. Но достаточно, чтобы я заметила.

— Я имела в виду…

— Знаю.

Именно поэтому ответила. На этот раз я всё-таки заметила, как уголок рта Виолетты дрогнул. Первая атака пережита. Без потерь.

Дочь раскрыла веер медленно и спокойно. Теперь держала его гораздо свободнее. Несколько плавных движений у лица, словно ей действительно стало жарко. Мне показалось, что скорее она просто хотела чем-то занять руки.

— А остальные дети? — спросила Камилла.

Её взгляд уже искал следующую безопасную тему. Это тоже было частью искусства светской беседы. Если один разговорный путь приводил к неприятной паузе, следовало немедленно перейти к детям, погоде, здоровью или ремонту. Дети обычно считались самым надёжным вариантом.

— Дома.

— Все?

— Все.

Камилла слегка наклонилась ко мне.

— Даже младший дракон?

Голос она понизила, но недостаточно, чтобы это выглядело деликатно. Скорее наоборот. Теперь фраза звучала так, будто сообщалась особенно интересная подробность. Я почувствовала, как внутри мгновенно поднимается знакомое раздражение. Теодор становился известен людям раньше, чем успевал с ними познакомиться. Редкий наследник драконьей линии. Рано проявивший дар. Необычно серьёзный. Слишком высокий. Слишком наблюдательный. Слишком взрослый для своего возраста. Последнее повторяли особенно часто и почти всегда с восхищением. Будто это было исключительно достоинством.

— Особенно он, — ответила я.

Камилла улыбнулась.

— Говорят, очень развитый.

Рядом со мной Виолетта едва заметно напряглась. Она тоже знала, куда обычно ведут подобные разговоры. Сначала удивление. Потом восхищение. Потом вопросы. Правда ли, что он уже читает сложные трактаты? Правда ли, что разбирается в защитных контурах? Правда ли, что способен контролировать жар лучше некоторых подростков? Правда ли, что участвует в семейных делах? И никто при этом не спрашивал, во что он любит играть. Будит ли его гроза. Боится ли он темноты. Какие сладости предпочитает. Потому что серьёзный ребёнок очень быстро перестаёт казаться взрослым ребёнком. Начинает восприниматься просто как маленький взрослый. Это было удобно и опасно.

— Ему шесть, — сказала я.

Камилла слегка нахмурилась.

— Но выглядит старше.

— Выглядит. Не является.

Я произнесла это спокойнее, чем чувствовала. Камилла посмотрела на меня внимательнее. Вероятно, пыталась понять, почему совершенно обычное замечание вызвало у меня такую реакцию. В её представлении это наверняка был комплимент. Высокий. Развитый. Умный. Серьёзный. Что может быть плохого?

— Вы так подчёркиваете, — осторожно заметила она.

— Потому что взрослые быстро забывают, что умный ребёнок всё ещё ребёнок.

Слова прозвучали раньше, чем я успела их обдумать и почти сразу ударили обратно. Я сама забывала. Чаще, чем хотелось признавать. Заставляла Виолетту отвечать за младших. Не прямо. Никогда не говорила: «Теперь это твоя обязанность». Просто просила присмотреть. Помочь. Проверить. Побыть рядом. А потом одна просьба превращалась в десять. И старшая дочь постепенно начинала заранее замечать то, что должна была замечать мать. Я восхищалась тем, как Афина справляется с оранжереями. Как уверенно говорит со взрослыми. Как быстро принимает решения. И не всегда замечала, что за этой уверенностью иногда прячется страх ошибиться. Позволяла Теодору составлять отчёты. Проверять защиту дома. Запоминать расписания слуг. Следить за мелочами, которые шестилетний мальчик вообще не должен был считать своей ответственностью. Потому что он мог. Потому что ему нравилось быть полезным. Потому что это было удобно. Удобно — страшное слово, когда речь идёт о детях. Теперь я старалась помнить. Что высокий мальчик остаётся шестилетним. Что умная девочка может испугаться. Что ответственная старшая дочь не обязана быть второй матерью. Что самостоятельность ребёнка не освобождает взрослых от обязанности оставаться взрослыми. Не всегда получалось. Наверное, ещё долго не будет получаться. Но хотя бы теперь я замечала.