Софи стояла в дверях в ночной рубашке и без одного чулка. Волосы у неё были растрёпаны, на щеке остался след от подушки. Видимо, шум разбудил её, и дочь спустилась, не позвав горничную. Она смотрела, как двое мужчин несут завёрнутую картину к двери.

— Куда они несут папу?

Я посмотрела на картину. Папа был большим, тяжёлым и хорошо упакованным.

— В другой дом.

— Почему?

— Потому что она принадлежит его семье.

Софи нахмурилась. Сонное лицо стало серьёзным.

— А мы?

Вопрос такой маленький и очень опасный. Я почувствовала, как Арманд Люсьен повернул голову. Рабочие продолжали двигаться, но стали делать это немного тише.

— Мы тоже его семья.

— Тогда картина наша.

Арманд Люсьен открыл рот. Очевидно, собирался объяснить четырёхлетнему ребёнку различие между кровным родством, браком и имущественными правами. Я подняла руку.

— Не надо.

Он закрыл рот. Разумно с его стороны. Софи подошла ближе. Босая нога ступила на край сворачиваемого ковра. Рабочий остановился и терпеливо подождал, пока она сойдёт.

— Можно оставить?

Я знала, что нет. Можно было спорить за артефакт. За чайник. За предметы, которые имели практическое значение. Картина Гермонда не защищала детей и не помогала кипятить воду. Но сейчас Софи смотрела не на холст. Она смотрела на отца, которого снова уносили.

— Нет.

— Почему?

Я присела перед ней. Пол был холодным. Сквозь тонкую ткань платья сразу пробрал мороз.

— Потому что иногда взрослые делят вещи.

Софи помолчала. Посмотрела на рабочих. Потом снова на меня.

— Глупо.

— Полностью согласна.

Она явно не удовлетворилась ответом.

— А если спрятать?

Арманд Люсьен снова открыл рот. Я даже не повернулась.

— Софи.

— Что?

В её голосе прозвучала искренняя готовность немедленно помочь семье и спрятать трёхметровое полотно с огромным чёрным драконом.

— Иди оденься.

— Они заберут всё, пока я вернусь.

Она сказала это уже без каприза, а испуганно. Я посмотрела на дочь. Ещё три дня назад она спрашивала, изменится ли что-нибудь после развода. Теперь впервые видела ответ – да, изменится. Люди придут утром и начнут выносить знакомый мир по частям.

— Не всё.

— Что останется?

Я посмотрела вокруг. Большая гостиная уже выглядела пустой. На стене светлели прямоугольники от снятых картин. Ковёр сворачивали. Стулья выносили. Солнечный свет из окон падал на участки пола, которые годами были закрыты мебелью. Доски там оказались значительно светлее, словно комната снимала старую кожу.

— Мы.

Софи задумалась. Посмотрела на меня, на Лорана у двери, на рабочих.

— Этого мало, — и ушла.

Её босые шаги затихли на лестнице. Я осталась сидеть ещё одно мгновение. Потом поднялась. Арманд Люсьен сделал запись. Перо быстро заскрипело по бумаге.

— Что вы пишете?

— Состояние картины.

— Надеюсь, не мнение ребёнка.

— Нет.

— Жаль. Оно точнее.

Он промолчал. Возможно, постепенно начинал понимать, что молчание в моём обществе является наиболее безопасной формой исполнения обязанностей.

Следом пришла Виолетта. Полностью одетая и слишком собранная. На ней было тёмное платье, волосы аккуратно заплетены, ни одна прядь не выбивалась. Она выглядела так, словно собиралась на экзамен или похороны. Возможно, второе было ближе. Она остановилась в дверях и посмотрела на пустеющую комнату. Не спросила, почему рабочие здесь. Не потребовала объяснений. Она всё понимала.

— Когда они закончат?

— К вечеру.

Виолетта проследила взглядом за человеком, который выносил стул. Потом посмотрела в сторону дальнего угла. Там стоял рояль. Чёрный, немного потёртый, с несколькими царапинами на крышке. На нём лежали её ноты.

— Заберут рояль?

Я замерла. Почему-то об этом я не подумала. Быстро проверила список. Пальцы скользнули по строкам. Картины. Часы. Шкаф. Книги. Рояля не было.

— Нет.

Виолетта выдохнула почти незаметно, только плечи немного опустились. Вот что она пыталась сохранить. Не стол. Не серебро. Музыку.

— Почему?

— Его купила моя мать.

Подарок на нашу свадьбу. Мать заявила, что в доме де Фенуар слишком много оружия и слишком мало музыки. Гермонд тогда рассмеялся и согласился поставить рояль в гостиной. Первые годы я иногда играла. Потом начала играть Виолетта. Теперь инструмент принадлежал моей семье, а не его. Оказалось, происхождение вещей иногда имело значение.

— Значит, бабушка всё-таки сделала что-то полезное.

— Виолетта.

— Что?

Я посмотрела на Арманда Люсьена. Он сделал вид, что ничего не слышит. Очень воспитанный человек. Чем дольше находился в нашем доме, тем быстрее развивал это качество.

— Не сейчас.

— Когда?

— Позже.

— Ты всё время говоришь «позже».

Слова попали в знакомое место. То самое, которое уже болело после Гермонда.

— У меня богатый словарный запас.

Она не улыбнулась мне. Посмотрела на работников. Один мужчина отвинчивал ножки от небольшого стола, чтобы удобнее погрузить его в повозку.

— Я могу помочь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе двенадцать.

— И?

Я посмотрела на неё. Виолетта ждала настоящего ответа. Не возраст. Не приказ. Причину.

— И это не твоя обязанность.

— Тогда чья?

— Моя.

Ответ прозвучал автоматически. Как и всегда. Моя обязанность. Мой дом. Мои дети. Мои долги. Моя задача объяснить, утешить, заплатить, договориться и не развалиться раньше крыши. Виолетта посмотрела так же, как в день развода. Слишком взросло.

— Всё всегда твоё.

— Нет.

— Дом твой. Долги твои. Дети твои. Теперь даже папины стулья — твоя проблема.

Арманд Люсьен перестал писать. Правда ненадолго. Перо зависло над листом. Потом снова задвигалось. Я почувствовала злость. Не на неё. На слова. На правду. Иногда правда из уст собственного ребёнка звучит особенно жестоко. Не потому, что он хочет ранить. Потому что ещё не научился делать ложь удобнее.

— Иди к младшим.

— Я не няня.

— Не няня. Сестра.

— Это одно и то же, если ты всегда отправляешь меня к ним.

Тишина. Опять попала в цель. Очень точно. Каждый раз, когда мне требовалось заниматься взрослыми проблемами, я просила Виолетту присмотреть за младшими. Совсем ненадолго. Всего на несколько минут. Пока поговорю с поставщиком. Пока проверю счета. Пока встречу юриста. Эти минуты незаметно складывались в детство, которое она проводила, помогая мне справляться с остальными детьми. Я хотела возразить. Сказать, что у меня нет выбора. Что она старшая. Что семья должна помогать друг другу. Всё это было правдой. Но не той, которую сейчас следовало произносить.

— Хорошо, — сказала я.

Она замерла.

— Что?

— Ты права.

Виолетта явно не ожидала. Я тоже от себя этого не ожидала. Признать правоту ребёнка оказалось значительно легче, чем немедленно придумать, что делать дальше.

— Тогда что мне делать?

— То, что хочешь.

— Сейчас?

— Да.

Она посмотрела на пустую гостиную. Потом на меня. Я почти ощущала, как дочь перебирает возможные занятия. Пойти к себе. Сесть за рояль. Забрать ноты.

— Я останусь.

— Зачем?

— Хочу видеть, что они забирают.

Я не стала спорить. Возможно, ей нужно было убедиться, что рояль действительно останется. Или запомнить дом таким, каким он был до сегодняшнего утра.

Рабочие перешли в столовую. Серебро укладывали в ящики. Каждый предмет заворачивали отдельно. Ложки пересчитывали. Вилки раскладывали рядами. На дно ящиков клали ткань, чтобы металл не повредился в дороге. О детях, которые продолжат жить без всего этого, заботились значительно меньше, чем о сохранности серебра. Фамильный сервиз — отдельно. Белый фарфор с чёрными драконами по краям. Его доставали только по праздникам и во время приездов Гермонда. Несколько чашек имели тонкие трещины. У одного блюда был сколот край. Арманд Люсьен фиксировал каждое повреждение. Я стояла рядом, скрестив руки.