Я смотрела на Велье. Возможно, он говорил дальше. Я ничего не слышала. Часы тикали слишком громко. Один удар. Второй. Третий.

— Повторите.

Господин Велье смотрел на меня как-то сочувственно. Очень профессионально. Люди его профессии, вероятно, специально учились выражать сочувствие так, чтобы оно не имело юридических последствий.

— Господин де Фенуар просит расторгнуть ваш брак.

— Просит?

— Формальная формулировка.

— Меня?

— Совет.

— Разумеется.

Он просит не жену. Не женщину, с которой прожил больше двенадцати лет. Не мать своих детей. Совет. Как будто брак был спорным договором на поставку древесины.

Я протянула руку.

— Документы.

Велье открыл папку. Застёжка щёлкнула очень громко. Достал несколько листов. Очень много листов. Развод, оказывается, требовал значительно больше бумаги, чем брак.

Чтобы пожениться, нам понадобились две подписи, благословение родов и один очень длинный ужин.

Я хорошо помнила тот ужин. Гермонд сидел рядом со мной в парадном мундире. Под столом держал меня за руку и время от времени сжимал пальцы, когда очередной старший родственник начинал речь о долге, чести и продолжении рода. Я боялась. Он заметил. Наклонился и прошептал:

— Ещё два тоста. Потом сбежим.

Мы действительно сбежали. Вышли через боковую дверь в сад, оставив гостей обсуждать будущее великого союза. Гермонд снял тяжёлый церемониальный плащ, положил его прямо на траву и рассмеялся, когда я сказала, что старшая леди де Фенуар убьёт нас обоих. Когда-то он смеялся. Когда-то держал меня за руку.

Чтобы расстаться — перечень имущества, условия содержания детей, долговые обязательства, родовые права и несколько печатей.

Я взяла первый лист. Бумага была плотной. Дорогой. На наших письмах детям мы экономили, а расторжение брака оформили на лучшем канцелярском листе.

«Прошение о расторжении брачного союза между Гермондом Арденом де Фенуаром и Аннетой де Фенуар, урождённой Ноарфламм…»

Слова расплывались. Я моргнула. Снова прочитала. Моё полное имя выглядело чужим. Особенно девичья фамилия. Ноарфламм. Я не носила её столько лет, что почти забыла, как она смотрится рядом с именем. Возможно, мне предстояло привыкнуть снова.

Причина:

«Длительное раздельное проживание супругов, отсутствие общего хозяйства и невозможность дальнейшего сохранения брачного союза».

Очень аккуратно. Никаких измен. Никаких скандалов. Никакой другой женщины. Никакой вины. Просто отсутствие общего хозяйства.

Интересно. Я жила в доме, который Гермонд называл семейным. Растила его детей. Получала содержание. Подписывала документы его фамилией. Решала, чем кормить его наследников, где найти деньги на отопление и как убедить кровлю не обрушиться до весны. Но общего хозяйства у нас, оказывается, не было.

Возможно, хозяйство считалось общим только тогда, когда приносило доход. Наше приносило исключительно расходы, детей и необходимость иногда отвечать на письма.

— Когда он решил?

Велье сложил руки.Папка лежала на его коленях. Пальцы были сцеплены так ровно, словно он заранее отрепетировал положение.

— Я не уполномочен обсуждать личные мотивы господина де Фенуара.

— Я спросила не о мотивах.

— Прошение подготовлено около месяца назад.

Месяц. Я посмотрела на дату внизу страницы. Цифры не изменились. Значит, когда я писала приглашение на день рождения Софи, документы уже составляли.

Пока я подбирала слова, чтобы не звучать требовательно, его юристы подбирали формулировки для прекращения брака. Когда просила заменить окно в детской — он уже готовился развестись. Когда сокращал содержание — знал, что скоро платить будет иначе. Когда приезжал, держал Теодора на руках и обещал посмотреть Софины камни…

Нет. Прошение подготовили позже. Но решение, вероятно, существовало уже тогда. Логично. Очень Гермонд. Сначала принять решение. Потом рассчитать последствия. Затем поручить специалисту сообщить о нём максимально корректно.

— Почему не сообщил сам?

Велье слегка выпрямился.

— Господин де Фенуар счёл официальный порядок наиболее корректным.

Я рассмеялась. Не смогла удержаться. Смех вырвался резко и прозвучал в тихом кабинете почти неприлично. Велье замер.

— Максимально корректным?

— Простите?

— Ничего.

Я опустила взгляд на прошение.

— Семейное. Пока ещё нет.

Я продолжила читать. Северное поместье переходило мне полностью. Вместе с хозяйственными постройками, прилегающими землями, правами на аренду и обязательствами по выплате старых долгов. Я остановилась. Перечитала последний пункт. Потом ещё раз.

— Долги тоже мои?

— Поместье передаётся как единый имущественный объект.

— Очень цельно.

— Все долги непосредственно связаны с его содержанием и ремонтом.

— Который Гермонд годами откладывал.

Велье опустил глаза. Он не возразил. И это подтвердило больше, чем любые слова.

— Я лишь разъясняю условия.

— Конечно.

На следующем листе перечислялись основные владения рода де Фенуар. Городской дом. Южные земли. Торговая компания. Рудники. Драконьи хранилища. Доли в нескольких предприятиях. Доходные дома. Всё оставалось за Гермондом. Ну, разумеется. Всё, что приносило деньги ему.

Мне — северное поместье. Дом с треснувшими окнами, протекающей крышей и долгами. Очень щедро. Наверное, со стороны это действительно выглядело щедро. Большой старинный дом. Земля. Лес. Арендаторы. Родовой герб над воротами.

Никто не видел счетов за уголь. Подгнивших балок. Списка должников. Пустых амбаров. Лестницы в восточном крыле, на которую нельзя было наступать возле третьей ступени. Или видел и именно поэтому поместье так легко отдавали мне.

— Дети остаются со мной?

— Да.

Ответ пришёл сразу. Слишком быстро. Без уточнения. Без обсуждения. Я подняла глаза.

— Гермонд не требует опеки?

— Нет.

— Совместного проживания?

— Нет.

— Даже над Теодором?

Пауза. Вот оно. Велье чуть сильнее сжал руки.

— Господин де Фенуар сохраняет родовые права в отношении сына.

Внутри всё сразу стало тихим. Не спокойным, а именно тихим. Так бывает перед падением тяжёлой вещи.

— Что это значит?

— Теодор остаётся признанным наследником линии де Фенуар. По достижении возраста обучения его развитие как дракона должно проходить под наблюдением утверждённых родом наставников.

Возраст обучения. Наставники рода. Наблюдение. Очень разумные слова. Ни одно из них не объясняло, где будет жить мой сын и кто решит, достаточно ли хорошо я его воспитываю. Я почувствовала холод.

— Его могут забрать?

— Только в случае, если условия проживания будут признаны опасными или недостаточными для развития дара.

Я посмотрела на трещину в оконной раме. На тёмное пятно в углу потолка после последнего дождя. На письма о долгах. Условия проживания уже можно было признать недостаточными. Особенно человеку, который годами отказывался оплачивать ремонт.

— Кем признаны?

— Представителями рода и магической комиссией.

— То есть Гермондом.

— В том числе.

Я посмотрела на колыбель у стены. Теодора там не было. Марта унесла его на прогулку. Но я всё равно видела белую прядь, сильные пальцы, серьёзные глаза. Видела, как он тянется ко мне спросонья. Как засыпает, вцепившись в мой мизинец. Как успокаивается, когда слышит мой голос.

Гермонд не требовал опеки сейчас. Он просто оставлял за собой право потребовать её позже. Когда Теодор станет интереснее. Сильнее. Когда проявится драконья магия. Когда сын перестанет быть младенцем, которого нужно кормить ночью, и превратится в наследника, которого можно обучать.

— Почему это не указано прямо?

— Указано в приложении.

Конечно. Самые опасные вещи всегда прячут в приложениях. Основной документ сообщал, что дети остаются со мной. Приложение объясняло, при каких обстоятельствах одного из них можно забрать. Я перелистнула страницы прошения и нашла три страницы юридического языка: «Надлежащие условия», «Интересы рода», «Сохранение наследственной линии» и «Временная передача».