— Мои.

— Никто не забирает, — сказала я.

— Ты хочешь снять платье.

— В платье неудобно спать.

— Мне удобно.

Она немедленно закрыла глаза, доказывая это. В конце концов мы расстегнули только верхнюю пуговицу и сняли с неё туфли. Синяя юбка заняла половину кровати.

Афина легла рядом. Она сказала, что Софи может проснуться и испугаться в темноте. На самом деле Афина сама не хотела оставаться одна. После праздников ей всегда становилось тревожно, словно любое веселье обязательно должно было закончиться чем-то плохим. Я накрыла обеих одеялом. Софи во сне обняла коробку красок крепче. Афина положила ладонь ей на плечо.

Виолетта закрылась у себя. Я постучала один раз. Ответа не было. Постучала снова.

— Я хочу спать, — сказала она из-за двери.

Голос был слишком ровным.

— Хорошо.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я постояла ещё немного возле ее двери. Можно было войти. Спросить, как она. Объяснить, что отец мог задержаться. Сказать, что он пришлёт письмо. Я не стала. Ни одного объяснения, в которое я сама бы верила, больше не осталось.

Теодор долго капризничал. Возможно, из-за зубов. Возможно, чувствовал напряжение в доме. Марта утверждала, что младенцы всё понимают. Я предпочитала считать, что нет. Некоторые вещи шестимесячному ребёнку понимать рано.

Например, почему мать вздрагивает от шума экипажа. Почему старшая сестра не плачет, хотя ей больно. Почему средняя проверяет, все ли по-прежнему находятся в доме. Почему именинница придумывает отцу чудовище, чтобы его отсутствие выглядело благороднее.

Я сидела возле его колыбели и слушала ветер. Он бился в раму, заставлял стекло дрожать и пробирался в детскую через щель, которую должны были заменить ещё несколько месяцев назад. Новый защитный артефакт над дверью светился серебром. Он мог предупредить о пожаре. О вторжении. О всплеске магии. О проклятии. Жаль, что артефакты не предупреждают о людях, которые не приезжают.

Гермонд не написал. Не прислал подарок. Не объяснил свое отсутствие. Даже короткого сообщения не отправил: «Не смогу».

Ничего. Возможно, письмо задержалось. Возможно, секретарь забыл. Возможно, посыльный заболел. Возможно, в южных землях действительно появилось огромное чудовище и первым делом уничтожило всю письменную бумагу.

Я могла придумать десятки объяснений. За годы брака это умение стало почти профессиональным.

И всё-таки утром я проверила почту. Это было унизительно. Я спустилась раньше завтрака и лично спросила у Лорана, не доставили ли ночную корреспонденцию. Он посмотрел на стол, хотя прекрасно знал ответ.

— Только счёт от каменщика и письмо от госпожи Эймор.

— Понятно.

— Возможно, дневной почтой…

— Я не спрашивала.

— Конечно.

Ещё унизительнее — проверить её второй раз после обеда. На этот раз я не спрашивала. Просто прошла через холл именно в тот момент, когда слуга разбирал письма. Потом остановилась возле стола, сделала вид, что ищу перчатки, и просмотрела конверты. Перчатки находились у меня на руках. Лоран это заметил. Очень воспитанный человек ничего не сказал.

На третий день к поместью подъехал экипаж. Я увидела его из окна кабинета. Он был чёрный и закрытый с гербом де Фенуар на дверце. Сердце сразу ударило о ребра и забилось быстрее. Глупое и видимо очень плохо обученное сердце. Оно не принимало во внимание ни пропущенный день рождения, ни молчание, ни годы отсутствия. Увидело знакомый герб и немедленно решило, что всё ещё может измениться.

Я встала с кресла. Потом заставила себя сесть обратно. Если Гермонд приехал, он может подождать, пока я закончу письмо поставщику угля. В письме я пыталась объяснить, что новая цена неприемлема, а постоянное упоминание сложной дороги не делает уголь качественнее. До появления экипажа формулировки казались вполне убедительными. Я написала ещё две строки в письме. Обе пришлось зачеркнуть. Первая сообщала поставщику, что его отсутствие на дне рождения собственной дочери свидетельствует о недостатке уважения к постоянным заказчикам. Вторая требовала снизить стоимость Гермонда до уровня прошлой зимы.

Я отложила перо. Во дворе хлопнула дверца экипажа и послышались шаги. Это были шаги не Гермонда. Я поняла раньше, чем дверь кабинета открылась. Гермонд ходил иначе. Уверенно. Не торопясь. Так, словно любое место уже принадлежало ему и не требовало разрешения войти.

Эти шаги были осторожными. Человек остановился возле двери, что-то тихо спросил у слуги, потом прошёл дальше. Лоран вошёл с таким лицом, будто принёс известие о пожаре и теперь пытался решить, стоит ли сначала предложить мне воды.

— Госпожа.

— Кто приехал?

— Представитель господина де Фенуара.

Сердце успокоилось сразу. Отлично. Никаких сомнений. Никаких надежд. Просто представитель. Гермонд снова прислал вместо себя человека.

— Какой представитель?

— Юрист.

Я положила перо. В кабинете почему-то стало холоднее. Хотя окно было закрыто, камин горел, а ветер на несколько минут стих.

— Зачем?

Лоран молчал. Очень воспитанный человек. Иногда это мешало. Он отвёл глаза и поправил манжету. Лоран никогда не поправлял одежду без причины.

— Пусть войдёт.

— Возможно, лучше…

— Сейчас.

Он кивнул и вышел. Через несколько минут в кабинет вошёл господин лет пятидесяти. Сухой. Аккуратный. В сером костюме. С кожаной папкой под мышкой. Даже снег на его сапогах выглядел аккуратно. Несколько капель воды остались на полу возле двери, расположившись почти ровной линией.

Я знала его. Господин Бернар Велье несколько раз сопровождал Гермонда при заключении сделок. Он умел сообщать неприятные вещи так вежливо, что человек начинал подозревать: возможно, его только что не ограбили, а оказали услугу. Однажды он объяснил владельцу соседнего рудника, что тот должен передать Гермонду половину прав на добычу. Через час владелец поблагодарил его за разумное урегулирование спора. Талант. Опасный, но несомненный талант.

— Госпожа де Фенуар.

— Господин Велье.

Он поклонился достаточно чтобы соблюсти приличия. Вежливость всегда можно было измерить очень точно. Особенно когда человек приехал сообщить что-то неприятное.

— Прошу простить за неожиданный визит.

— Вы не первый представитель семьи де Фенуар, который считает предупреждение необязательным.

Юрист слегка изменился в лице. Совсем немного. Уголок его рта напрягся. Взгляд на мгновение опустился к папке. Потом снова стал безупречным.

— Я прибыл по поручению господина Гермонда де Фенуара.

— Он жив?

Велье моргнул. Вероятно, в подготовленном объяснении этот вопрос не предусматривался.

— Разумеется.

— Приятно узнать.

— Госпожа…

— Садитесь.

Он сел. Папку положил на колени. Словно боялся, что дерево заразится содержимым. Я смотрела на папку. Тёмно-коричневая кожа. Латунная застёжка. Небольшая царапина возле края. Совершенно обычная вещь.

Но господин Велье держал её обеими руками, как лекарь, которому предстоит объяснить неизлечимый диагноз.

— Я должен передать вам документы.

— Передавайте.

Велье не двигался.

— Возможно, сначала следует объяснить.

— Если вы продолжите говорить так осторожно, я начну думать, что Гермонд объявил войну соседнему королевству.

— Нет.

— Тогда что?

Юрист сделал медленный вдох и посмотрел на меня.

— Господин де Фенуар подал прошение о расторжении брака.

Тишина. Вокруг ничего не происходило. Не прогремел гром. Не раздался треск стекла. Не произошел магический взрыв. Ничего. На каминной полке тикали часы. За стеной кто-то передвигал мебель. Во дворе кричала Софи.

Обычный день.

Ещё мгновение назад существовал мой брак. Да плохой. Почти пустой. Состоящий из редких приездов, официальных писем и нескольких общих воспоминаний. Но существовал. Теперь человек в сером костюме произнёс одну фразу, и оказалось, что даже эта странная, растянутая между севером и югом жизнь подходит к концу.