Я смотрела на его белую прядь и думала, что Гермонд не увидит сына сегодня. Впрочем, это тоже не стало неожиданностью. Посыльный вернулся накануне вечером без ответа. Он передал письмо лично секретарю Гермонда. Секретарь сообщил, что господин де Фенуар ознакомится с ним при первой возможности. Первая возможность, вероятно, относилась к тому же времени, что и «потом». То есть могла наступить через час, через год или никогда.

Я всё равно распорядилась приготовить комнату Гермонда. Слуги сменили постельное бельё, разожгли камин и принесли свежую воду. Горничная протёрла стол и раскрыла ставни. В шкафу висела одежда, оставленная им после прошлого приезда. Тёмный домашний сюртук. Две рубашки. Старый дорожный плащ, который он не носил несколько лет. Вещи терпеливо ждали хозяина. У них получалось лучше, чем у меня.

К завтраку Софи спустилась в новом платье. Платье было сшито из синей ткани, купленной ещё весной. Тогда я собиралась заказать каждой девочке по новому наряду, но ткани хватило только на один. Виолетта сказала, что ей ничего не нужно. Афина — что старое платье ещё хорошее.

Дети в нашем доме удивительно рано научились понимать значение слов «пока не можем». Софи понимать не желала. И правильно делала. Она кружилась посреди столовой, раздувая юбку, и требовала, чтобы все немедленно оценили рукава.

— Они большие, — сказала Виолетта.

— Красивые.

— Это не одно и то же.

— Ты завидуешь.

— Разумеется. Я всю жизнь мечтала выглядеть как праздничная штора.

— Виолетта, — сказала я.

— Я сказала «праздничная».

Софи не обиделась. Она была слишком довольна платьем, утром и самим фактом собственного рождения.

— Папа увидит банты?

Луиза, ставившая на стол кашу, замерла всего на мгновение. Потом с грохотом опустила блюдо.

— Сначала сядьте и поешьте, — сказала она. — Иначе никто ничего не увидит, потому что именинница упадёт в голодный обморок.

— Я никогда не падала.

— Всё когда-нибудь происходит впервые.

Софи посмотрела на меня.

— Он приедет до торта?

— Надеюсь.

Неправильное слово. Очень опасное. Но сказать «да» я не могла. Сказать «нет» тоже. Софи удовлетворённо кивнула. Для неё надежда всё ещё означала почти обещание. Виолетта посмотрела на меня. Я сделала вид, что занята Теодором.

После завтрака в доме началась подготовка к празднику.

Луиза заняла кухню и объявила, что любой, кто войдёт без уважительной причины, будет привлечён к приготовлению теста. Софи немедленно придумала уважительную причину — ей требовалось проверить количество орехов в торте. Через несколько минут Луиза выставила её за дверь. Орехов стало заметно меньше.

Афина помогала украшать гостиную. Она привязывала к спинкам стульев ленты и поправляла их до тех пор, пока все концы не начинали свисать совершенно одинаково.

Виолетта сидела у окна с нотными листами. Она писала песенку для Софи. Делала вид, что занята исключительно этим, но каждый раз, когда с дороги доносился шум, перо замирало над листами.

Я проверяла стол. Потом подарки. Потом свечи. Потом снова стол. На самом деле проверять было нечего. Всё давно стояло на местах. Новая книга с картинками лежала под синей бумагой. Маленькая коробка красок была перевязана лентой, которую Афина трижды переделывала. Платье уже находилось на имениннице и постепенно приобретало следы её знакомства с вареньем. Я просто не хотела подходить к окну.

Поэтому наблюдала за тем как именинница подходила к нему каждые несколько минут. К полудню Софи перестала бегать к окну. Сначала она проверяла дорогу при каждом звуке. Поднималась на носки, прижималась лбом к стеклу и всматривалась в серую полосу между деревьями.

— Это он?

— Нет, это телега с дровами.

— А сейчас?

— Ветер.

— Ветер без колёс.

— В нашем доме от него иногда больше шума, чем от экипажа.

Один раз возле ворот действительно остановилась закрытая карета. Софи вскрикнула и выбежала из гостиной. Я пошла за ней медленнее. Не потому, что не хотела бежать. Потому что Виолетта смотрела. Из кареты вышла пожилая госпожа, перепутавшая поворот. Ей требовалась дорога к поместью лорда Эймора. Лоран объяснил, куда ехать, и карета скрылась за воротами.

Софи вернулась в гостиную и больше к окну не бегала. К трём часам перестала спрашивать. Это оказалось значительно хуже вопросов. Она играла с Афиной, показывала Марте новое платье и несколько раз ходила на кухню. Говорила громко. Смеялась. Рассказывала, какие рисунки сделает новыми красками. Но имени отца больше не произносила.

Дети быстро учатся обходить место, которое болит. Сначала случайно. Потом всё увереннее. К вечеру Софи заявила, что папа, наверное, сражается с огромным чудовищем и поэтому не может приехать. Мы уже сидели за праздничным столом. За окнами стемнело. На стекле отражались свечи, лица детей и пустое кресло во главе стола.

— Возможно, — сказала я.

Виолетта посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я знала, что именно она могла сказать. Что Гермонд не сражается с чудовищем. Что он, скорее всего, сидит в тёплом кабинете, подписывает документы или обсуждает южные земли. Что даже огромное чудовище могло бы отправить короткое сообщение.

Виолетта промолчала ради Софи. И этим окончательно дала понять, что больше не верит ни одному моему объяснению.

Мы зажгли четыре свечи. Они стояли на яблочном торте не совсем ровно. Одна накренилась, другая оказалась короче остальных, а третья так быстро потекла воском, будто пыталась закончить праздник раньше времени.

Луиза испекла торт с яблоками и остатками орехов. Софи получила новое платье, книгу с картинками и маленькую коробку красок. Афина подарила ей вышитый платок. Виолетта — собственноручно переписанные ноты смешной песенки, которую Софи любила распевать на кухне. Ноты были переписаны аккуратно, с нарисованными по краям птицами. Одна птица держала в клюве ложку, другая сидела на перевёрнутой кастрюле.

Софи узнала песню сразу.

— Спой, — потребовала она.

— Это твой подарок.

— Подарки должны работать.

— Ноты работают, когда их читают.

— Я пока не умею.

— Очень предусмотрительно.

И Виолетта всё-таки спела. Тихо, почти без выражения вначале. Потом Софи начала подпевать, путая слова и опережая мелодию, Афина присоединилась следом, а Луиза стала отбивать ритм ложкой по дверному косяку. Даже Марта улыбнулась.

Теодор подарил слюну на рукаве. Я держала его на руках, когда он потянулся к Софи. Она радостно подставила ладонь, и брат немедленно вцепился в её палец, одновременно оставив мокрый след на синей ткани. Софи была довольна.

— Он выбрал меня, — объявила она, когда младший брат вцепился в её палец.

— Он хватает всё подряд, — сказала Виолетта.

— Нет. Только любимых.

Теодор сразу схватил скатерть. Фарфоровые чашки звякнули. Подсвечник опасно качнулся, и я успела перехватить детскую руку прежде, чем семейный праздник закончился пожаром. Софи сделала вид, что не заметила.

— Он хотел поправить, — сообщила она.

— Конечно, — сказала Виолетта. — Его давно беспокоит сервировка.

Праздник получился хорошим. Настолько, насколько может быть хорошим праздник, на котором все стараются не смотреть на пустой стул.

Слуга поставил для Гермонда прибор. Я заметила это только перед ужином. Можно было велеть убрать, но я не велела. Сначала потому, что он ещё мог приехать. Потом потому, что Софи могла заметить исчезновение прибора. Позже — потому, что убирать стало бессмысленно. Пустой стул оставался на месте. Высокая спинка отбрасывала на стену длинную тень. Иногда мне казалось, что Гермонд всё-таки сидит там. Прямой, сдержанный, слегка усталый. Слушает вполуха. Замечает трещину на фарфоре. Спрашивает, почему свечи разного размера. Это было бы лучше пустоты. Наверное, было бы лучше хотя бы для Софи.

После ужина дети разошлись. Софи уснула в новом платье, прижав к себе коробку красок. Мы честно пытались её переодеть. Сначала Марта. Потом я. Софи просыпалась каждый раз, прижимала коробку к груди и заявляла: