— Да.

Он записал. Конечно.

— Он знает о моём существовании?

Вот. Следующий вопрос. Значительно хуже первого. Я посмотрела на Натали. Она — на меня. Элиза перестала листать документы. Теодор ждал. Без нетерпения. Он всегда умел ждать ответ, если считал вопрос достаточно важным.

— Вероятно, знает, — сказала я.

Теодор сразу нахмурился.

— Это неточный ответ.

— Знаю.

— Можно уточнить?

Я почти рассмеялась. Не потому, что было смешно. Хотя немного было. Человек, которого я не видела двадцать лет, внезапно превратился в пункт, требующий проверки в семейном реестре. Очень достойное возвращение.

— Именно это, — сказала я, — мы и собираемся сделать.

— Почему он не приезжал?

Тишина. Вот они детские вопросы. Короткие. Прямые. Без уважения к сложным взрослым конструкциям. Взрослые могли часами говорить о родовых правах, брачных договорах, закрытых архивах, политике Совета и последствиях старых соглашений. Ребёнку хватало одного факта. Есть дед. Дед жив. Почему его нет? И всё. Никакой юридической лазейки. Никакой возможности спрятаться за формулировкой «обстоятельства сложились». Натали опустила глаза. Элиза не стала отвечать за меня. Очень правильно. Очень неудобно. Я посмотрела на Теодора. Он ждал спокойно и без обвинения. Пока.

— Потому что выбрал другую жизнь, — сказала я.

Не стала говорить, что он был занят. Что его новая семья жила далеко. Что отношения со мной оказались сложными. Что взрослые иногда теряют друг друга. Всё это могло быть правдой. Но основной факт оставался простым. Выбрал другую жизнь. Теодор подумал несколько секунд, а потом спросил:

— Он не мог совмещать?

Я закрыла глаза ненадолго. Очень точный вопрос. Очень неприятный. Особенно от семилетнего ребёнка. У Гермонда тоже была другая жизнь. Другой дом. Другие обязательства. Драконий род. Переговоры. Расстояния. Но Теодор уже знал одну важную вещь. Расстояние не мешает писать. Не мешает помнить имена. Не мешает приезжать хотя бы иногда. Не мешает отправлять письмо с точной датой следующего визита. Особенно последнее. Теодор считал это почти основой цивилизации. Необходимость выбирать только одну семью была не законом природы. Просто чьим-то решением.

— Мог, — ответила я. — Не захотел.

Слова причинили боль. Ложь причинила бы больше. Теодор опустил взгляд на чистую страницу.

— Это неправильно.

— Да.

Без «сложно». Без «так получилось». Без «ты поймёшь, когда вырастешь». Некоторые вещи действительно не требовали взрослого возраста для оценки. Неправильно. Вот и всё. Он снова поднял глаза.

— Он знает о нас?

— Знает, что вы есть.

— Все?

Я посмотрела на Натали. Она слегка нахмурилась.

— Вероятно.

Теодор тут же перевёл взгляд на неё.

— Вероятно — это значит, что вы не знаете?

Натали помолчала.

— Да.

— Тогда лучше сказать «не знаю».

Я прикрыла рот рукой не потому, что кашляла. Элиза отвернулась к документам. Плечо у неё едва заметно дрогнуло. Натали очень медленно кивнула.

— Хорошо. Не знаю.

Теодор удовлетворился. Опасные слова в нашем доме проходили обязательную проверку качества.

— Имена знает?

Я снова посмотрела на Натали. На этот раз она ответила сразу:

— Не уверена.

Теодор прищурился. Она исправилась:

— Не знаю.

— Так точнее.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я почувствовала странное желание извиниться перед матерью. Потом решила, что воспитание точности — не преступление. Пока. Теодор открыл тетрадь. Положил её ровно перед собой. Поправил край так, чтобы тот совпал с краем стола. Взял перо. Я накрыла страницу рукой. Он посмотрел сначала на мою ладонь. Потом на лицо.

— Не записывай.

— Почему? - Искреннее удивление.

Для Теодора запись была почти формой безопасности. Если факт оказался на бумаге, он переставал двигаться. Не мог внезапно измениться. Не мог через неделю превратиться из «он не приезжал» в «обстоятельства были сложными». Дед не приезжал. Дед не знал имён. Это можно было зафиксировать. Пронумеровать. При необходимости вынести в отдельный раздел. Очень успокаивающе.

— Потому что это не нарушение для отчёта.

Он нахмурился.

— Тогда что?

Я помолчала.

— Боль.

Теодор перевёл взгляд на тетрадь. Потом на меня.

— А разница?

Вот этого вопроса я не ожидала. Нарушения тоже причиняли боль. Иногда именно боль сообщала, что правило нарушено. Но не всё можно было исправить новым пунктом. Я попыталась объяснить так, чтобы понял именно он.

— Нарушение можно исправить правилом.

— Не всегда.

— Хорошо. Иногда.

Он ждал.

— А боль нельзя исправить правилом.

Теодор задумался.

— Можно установить правило, чтобы она не повторилась.

Я посмотрела на него. Элиза медленно подняла бровь. Натали тоже слушала.

— Можно, — признала я. — Но нельзя написать правило, которое заставит человека захотеть знать своих внуков.

Он молчал.

— Можно обязать отвечать за подпись.

— Да.

— Можно потребовать документы.

— Да.

— Можно установить срок ответа.

На этом месте Теодор одобрительно кивнул.

— Но нельзя обязать любить.

Перо в его пальцах остановилось. Вот теперь он понял. Не полностью. И не должен был понимать полностью. Он посмотрел на закрытую папку. На Натали. Потом на меня. И медленно закрыл тетрадь. Не потому, что согласился со всем. Потому что принял границу.

— Можно я останусь?

Я знала, что спросит.

— Нет.

Он напрягся.

— Почему?

— Потому что дальше будут вещи, которые тебе не нужно нести.

Он сразу заметил слово.

— Не «знать»?

— Не «знать».

Именно нести. Потому что информация сама по себе не всегда была опасной. Опасным становилось ощущение, что после неё ты обязан что-то сделать. Исправить. Защитить. Найти решение. Теодор и без того пытался защищать дом от Совета. Составлял правила. Следил за сроками. Спрашивал, подписала ли я документы. Ему не нужно было ещё и разбираться, почему неизвестный дед помог построить клетку внутри его матери.

— Я могу выдержать, — сказал он.

Разумеется. Вот именно поэтому и нужно было остановить. Он мог. Мог сидеть тихо. Понимать термины. Запоминать. Не плакать. Не задавать лишних вопросов. Очень многое мог.

— Знаю, - он ждал продолжения. — Но не обязан.

Теодор сильно нахмурился. Я почти видела, как внутри строится система возражений. Семейная безопасность. Право на информацию. Риск для детей. Возможность повторения. Потом он почему-то ничего не сказал. Просто подумал и кивнул. Вот он не только мой прогресс. Теодор научился уходить из разговора, который способен выдержать, но не обязан. Полгода назад я бы очень гордилась тем, что семилетний ребёнок «такой взрослый». Теперь всё чаще хотела, чтобы он иногда был просто семилетним ребёнком. Желательно грязным. Шумным. С неправильным почерком. Пока безуспешно. Он поднялся. Задвинул аккуратно стул. Убрал тетрадь под мышку. У двери остановился.

— Если Совет действительно захочет забрать детей, сообщите мне.

Не спросил, возможно ли это. Уже понял по разговору взрослых.

— Обязательно.

Он прищурился. Я знала этот взгляд.

— Сразу, — добавила я.

— Хорошо.

— Не после ужина.

— Я понял.

— Не вечером.

— Мама.

— Всё. Иди.

Он кивнул, открыл дверь и вышел. Несколько секунд мы молчали. Я прислушалась. Шаги удалялись по коридору. Не остановились. Не замедлились возле стены. Не было подозрительной паузы. Я посмотрела на дверь.

— Не подслушивает.

Элиза тоже прислушалась.

— Прогресс.

— Очень большой.

— Ваш?

— Его.

— Ваш тоже.

Я не стала спорить. Потому что была слишком уставшей. И потому что она была права. Элиза посмотрела на меня.

— Вы наконец научились говорить ему, что он ребёнок.

— Иногда.

— Раньше вы позволяли ему быть взрослым, когда это было удобно.