— Твой отец инициировал установку барьера.

Холод пришёл мгновенно. Я уже знала. Мне об этом сказала Элиза. Я видела следы. Читала фрагменты записей. Слышала собственные обрывочные воспоминания. Но когда слова произнесла Натали, они вдруг стали другими. Не гипотезой. Не магическим анализом. Свидетельством.

— Почему?

Натали посмотрела на меня.

— После первого сильного проявления твоего дара.

— Крылья?

— И пространство.

Я напряглась.

— Мне было пять.

— Да.

Пять. Возраст, в котором человек должен учиться писать ровные буквы. Не становиться предметом заседания Совета.

— Что произошло?

Натали замолчала. Я почувствовала, как сердце ускоряется. Не опасно. Просто быстро. Четыре. Я автоматически оценила ситуацию. Элиза была бы довольна. Очень неуместная мысль.

— Ты играла в доме, — начала Натали. — Хотела оказаться в саду.

Что-то внутри отозвалось. Не воспоминанием, а его краем. Свет. Открытая дверь. Зелень дальше. Слишком далеко. Мне не хочется идти по коридору. Я хочу быть там. Просто там.

— Ты сократила расстояние между внутренней комнатой и садом.

Я перестала дышать на секунду.

— Насколько?

— Полностью.

Картинка стала резче. Светлый коридор. Окно. Открытая дверь. Дерево. А потом… Треск. Очень громкий. Каменная стена как будто складывается. Не рушится. Не падает. Просто перестаёт правильно находиться между двумя точками. Пыль. Крик. Я стою уже возле сада. Не понимаю, почему взрослые кричат.

— Часть стены исчезла? — спросила я.

— Не совсем, - Натали сглотнула.

— Она оказалась сложена внутрь пространственного искажения. Когда магия отпустила, часть кладки обрушилась.

Я видела пыль. Теперь знала почему.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет, - ответ прозвучал сразу.

— Никто?

— Никто.

Вот это имело значение. Должно было иметь. Пятилетний ребёнок случайно использовал неизвестную силу. Повредил стену. Испугался. Никого не ранил. Следующим шагом должно было быть: научить. Объяснить. Наблюдать. Помочь. Но я уже знала, каким был следующий шаг.

— И Совет решил, что я опасна.

— Что дар нестабилен.

— Очень большая разница, - я усмехнулась.

Натали опустила взгляд. Совет всегда любил правильные определения. «Нестабильный дар». Не испуганный ребёнок. Не сила, которую никто не объяснил. Не семья, которая не знает, что делать. Нестабильность. Одно слово. Очень удобное. Можно построить вокруг него клетку.

— Кто вызвал Совет?

Натали молчала. Ответ пришёл раньше слов.

— Отец, -

— Да, - она закрыла глаза.

— Сам?

— Да.

Я почувствовала, как холод внутри становится ровнее. Не сильнее, а именно ровнее. Это было хуже.

— Он инициировал проверку.

— Да.

— Он предложил барьер?

Пауза. Натали открыла глаза.

— Совет предложил варианты.

Вот. Формулировка. Очень аккуратная. Я наклонилась вперёд.

— А отец выбрал.

Она молчала.

— Мама.

Натали вздрогнула. На этот раз слово было требованием. Не обращением.

— Да, - тишина.

— Он согласился на барьер.

Натали смотрела на меня. Я ждала. Она не отвела глаз.

— Да.

Одно слово. Очень маленькое. А внутри него была вся клетка. Тридцать лет боли. Я смотрела на Натали и пыталась уложить эту цифру в голове. Тридцать. Не три дня. Не три месяца. Даже не три года, за которые человек успевает привыкнуть к неудобной мебели, плохому соседу или неудачному браку. Тридцать лет. Почти вся моя сознательная жизнь.

— Ты? — спросила я.

Голос прозвучал тише, чем хотелось. Натали очень сильно сжала пальцы. Так что костяшки побелели. Вот теперь она действительно выглядела на свои шестьдесят два. Не из-за морщин. Из-за рук.

— Сначала нет, — сказала она. — Потом согласилась на мягкий барьер.

Я несколько секунд просто смотрела.

— Мягкий.

Не вопрос. Скорее попытка проверить, правильно ли я услышала слово. В памяти сразу появились последствия этой «мягкости». Головные боли. Онемение рук. Провалы памяти. Слабость. Ощущение, будто грудную клетку изнутри стягивают проволокой. Обмороки. Дрожь. Сердце, однажды решившее, что сотрудничество с организмом переоценено. Я рассмеялась. Коротко. Без веселья.

— Очень мягкий.

Натали побледнела.

— Аннета…

— Он душил меня тридцать лет.

— Не он.

Я перестала смеяться.

— Что?

Натали опустила взгляд. Потом снова подняла. Будто заставила себя.

— Первый барьер не был таким сильным.

Я молчала.

— Он ограничивал пространственные всплески. Должен был дать тебе время научиться контролю.

— Мне было пять.

— Да.

— Кто должен был меня учить?

Пауза. Очень полезная. Ответа в ней не было. Только вина.

— Мы искали наставника.

— Нашли?

— Нет.

— Зато нашли барьер.

Натали закрыла глаза. Я почти пожалела. Почти. Потом вспомнила пять лет. Семь. Тридцать восемь. Количество сожаления заметно уменьшилось.

— Потом его усилили, — сказала она.

— Кто?

Натали снова сжала руки.

— Твой отец.

Я уже знала. Но знание иногда бывает странной вещью. Когда его сообщает Элиза, оно звучит как факт. Когда читаешь в документе — как доказательство. Когда говорит Натали — становится прошлым, которое наконец обрело голос.

— Когда?

— После нашего развода.

Я замерла. Нашего. Не моего. Их. В памяти мелькнул обрывок. Отец говорит, что у него другая женщина. Натали стоит возле стены. Слишком прямо. В комнате люди в серых мантиях. Кто-то листает бумаги. Я маленькая. И никто не объясняет, почему взрослые снова обсуждают моё тело так, будто меня в комнате нет.

— Почему? — спросила я.

Натали ответила не сразу.

— Он уже жил с другой женщиной. Её семья готовила новый родовой контракт.

Я ждала.

— И?

— Они знали о твоём даре.

Вот. Конечно. Моя жизнь опять начинала звучать как приложение к договору.

— И боялись скандала, — продолжила Натали. — Сильная нестабильная дочь могла повлиять на условия соглашения.

Слова складывались очень медленно не потому, что были сложными. Наоборот. Слишком простыми. Контроль моей магии усилили не после нового происшествия. Не потому, что я разрушила дом. Не потому, что ранила человека. Не потому, что Совет получил доказательство растущей опасности. Ради контракта. Ради репутации мужчины, который собирался строить новую семью. Ради спокойствия людей, которых я даже не знала. Я посмотрела на Натали.

— Мне было сколько?

Она почти прошептала:

— Семь.

Семь. Теодору сейчас семь. Вот что ударило сильнее всего. Не абстрактный ребёнок. Не я в старой комнате. Мой сын. Семилетний. Со своим журналом нарушений. Белой прядью. Любовью к точным срокам. Способностью заставить взрослого почувствовать вину одним вопросом: «Это окончательное решение?». Я представила Теодора внутри серого круга. Взрослые стоят вокруг. Обсуждают, как его пламя повлияет на чей-то договор. Может ли его природа создать неудобство другому роду. Не слишком ли опасно позволять ему расти без дополнительного ограничения. Крылья под кожей напряглись сразу.

— Он уже ушёл от тебя?

— Да.

— Уже жил с другой женщиной?

— Да.

— И всё равно распоряжался моей магией?

Натали опустила голову.

— По законам рода его права как отца сохранялись.

Бумаги. Опять. Какое удивительное изобретение. Человек мог уйти из дома. Перестать быть мужем. Не ночевать под одной крышей. Не видеть дочь. Не знать, что ей снится. Не знать, боится ли она темноты. Но право поставить подпись под решением о её теле оставалось. Очень стройная система. Главное — не задавать вопрос, почему ответственность исчезает вместе с человеком, а полномочия почему-то остаются.

— Ты позволила?

Натали побледнела ещё сильнее.

— Я пыталась остановить.

— Пыталась? - Слово получилось жёстким, я не стала его смягчать. — Или не захотела достаточно сильно?