— И ты узнала?

— Да.

— Каким образом?

Она посмотрела на огонь.

— У меня остались связи.

Я почти рассмеялась. Не потому, что было смешно.

— Связи с Советом?

— Да.

— С архивами?

— Да.

— С людьми, которые сообщают тебе, когда меняются старые договоры?

Короткая пауза.

— Да.

Я откинулась на спинку кресла.

— Но не со мной.

Вот теперь она посмотрела прямо.

— Да.

Просто. Без попытки немедленно объяснить. Это было хуже или лучше. Я ещё не решила.

— Почему?

Натали медленно вдохнула. Я приготовилась. К расстоянию. Делам рода. Сложным обстоятельствам. К плохой связи. К тому, что она якобы не знала, захочу ли я её видеть. Взрослые очень изобретательны, когда требуется объяснить десятилетие молчания.

— Потому что я была труслива.

Я моргнула. Вот этого в списке не было.

— Что?

— Я боялась.

— Одиннадцать лет?

— Дольше.

Прямой ответ. Никакой красивой формулировки что-то вроде - «не была готова» или «уважала твоё пространство». Труслива. Я смотрела на неё раздражённо. Почти с уважением. Очень неудобное сочетание.

— Очень продолжительная трусость.

— Да.

Она не защищалась. Не говорила, что ей тоже было трудно. Не просила войти в её положение. Это невероятно мешало нормально злиться. Гораздо проще сердиться на человека, который активно оправдывается. Тогда можно разбивать аргументы один за другим. Если человек просто признаёт: «Да. Я сделала плохо», приходится иметь дело с самой болью. Очень нечестно. Натали посмотрела на свои руки.

— Молчание началось гораздо раньше нашей последней встречи.

Я ничего не сказала, потому что знала это. Ещё в моём детстве Натали отвечала половиной правды. Молчала там, где должна была говорить. Позволяла отцу объяснять решения. Оставалась рядом физически — и всё равно иногда отсутствовала.

— После твоей свадьбы я решила, что Гермонд тебя защитит.

Вот. Я почувствовала, как внутри что-то становится холоднее. Это была не магия. Старая злость.

— Защитит.

— Да.

Я вспомнила начало брака. Гермонд де Фенуар. Дракон. Сильный род. Деньги. Дом. Имя, которое открывало двери быстрее документов. Для Натали это, наверное, действительно выглядело надёжно. Дочь передана под защиту мужа. Проблема решена. Очень взрослый способ любить. Передать ответственность другому человеку и надеяться, что он окажется лучше тебя.

— Он защищал деньгами, — сказала я. — Иногда.

Натали не отвела глаз.

— Я знаю.

— Нет. Сейчас знаешь.

Она помолчала.

— Да.

— Тогда не знала.

— Нет.

— Потому что не проверяла.

Вот. Это уже было ближе. Потому что ошибка — одно. Не проверить ошибку одиннадцать лет — другое.

— Я ошиблась, — сказала Натали.

— Ты даже не попыталась выяснить.

В первые годы брака я ещё писала ей. Не часто, но писала. Ничего страшного. Ничего, что могло бы звучать как просьба о помощи. Я тогда вообще плохо умела просить. Наверное, это семейное. Рассказывала о доме. О беременности. О рождении Виолетты. Потом Афины. Писала, что Гермонд снова уехал. Не жаловалась. Просто сообщала. Ответы Натали становились короче. Реже. После рождения Софи почти исчезли. Я тоже перестала писать. Не сразу. Сначала ждала. Потом ждала меньше. Потом решила, что не жду. Это заняло несколько лет.

— Знаю, — сказала Натали.

— После моего развода?

Она опустила взгляд.

— Я узнала поздно.

Я почувствовала, как напряглись пальцы.

— Насколько поздно?

— Примерно через год.

Я рассмеялась сухо и коротко. Если бы в комнате стояла та искажённая чашка Элизы, сейчас она, вероятно, звенела бы просто от атмосферы.

— Через год.

— Да.

Я посмотрела на камин. Год. Всего один год. Очень спокойная единица измерения. За этот год я успела потерять почти всё. Понять, что большая часть имущества мне не принадлежит. Вернуть дом. Продать то, что можно было продать. Начать производство практически с ничего. Запустить первую оранжерею. Провести ритуал. Остановить собственное сердце. Запустить его. И всё это время растить четверых детей, делая вид, что хотя бы примерно понимаю, что делаю. Очень насыщенный год.

— И всё равно не приехала.

— Нет.

— Почему?

Натали долго молчала.

— Ты не отвечала.

Вот. Наконец. Маленькая попытка разделить ответственность. Я сразу почувствовала почти облегчение. С этим было проще.

— Я писала тебе годами, - она вздрогнула совсем немного.

— Я знаю.

— Ты отвечала всё реже.

— Да.

— Потом перестала.

— Да.

— Поэтому, когда я перестала писать, ты решила, что теперь очередь молчать твоя?

Натали закрыла глаза. Я ждала. Она не спорила.

— Я решила, что ты меня ненавидишь.

— Возможно.

Она открыла глаза.

— Я думала, моё появление сделает хуже.

— И поэтому не проверила.

— Да.

— Не написала.

— Да.

— Не приехала.

— Да.

— Даже когда узнала о разводе.

— Да.

Я покачала головой.

— Очень удобно.

— Я знаю.

— Нет, мама. Не знаешь.

Слово вырвалось само. Мама. На этот раз прозвучало иначе. Не теплее. Острее. Натали замерла. Я продолжила:

— «Не хотела навязываться» — прекрасное объяснение для человека, который уже ушёл.

Она молчала.

— Не приехать — уважение к границам.

Я загибала пальцы.

— Не написать — страх быть отвергнутой.

Ещё один.

— Не спросить — деликатность.

Третий.

— Можно подобрать очень красивые слова к любому отсутствию, если человек, которого оставили, не участвует в объяснении.

Натали побледнела не сильно, но заметно.

— Я не хотела…

Я подняла руку. Она остановилась. Вот. Полгода назад я бы позволила договорить. Потом сама бы пыталась сделать её объяснение менее болезненным. Теперь не хотела.

— Все люди, которые уходят, потом боятся навязаться, — сказала я.

И сразу подумала о Гермонде. Он тоже мог однажды решить, что прошло слишком много времени. Что дети привыкли. Что возвращаться теперь будет неловко. Что появление нарушит их жизнь. Очень удобная мысль. Люди уходили. Проходило время. А потом последствия собственного ухода становились новой причиной не возвращаться. Замкнутая система. Почти такая же эффективная, как магическая клетка. Только без рун.

— Я не прошу прощения, — сказала Натали.

Я посмотрела на неё. Вот этого я от неё тоже не ожидала.

— Почему?

— Потому что просьба о прощении сейчас снова потребует что-то от тебя.

Я молчала. Она продолжила:

— Слова не вернут годы. Не исправят того, что меня не было. Не сделают меня бабушкой твоим детям только потому, что я приехала.

Голос оставался спокойным. Только пальцы на коленях сжались.

— Я могу рассказать правду. Могу ответить на вопросы. Могу попытаться сделать то, что ещё возможно. Но ты ничего мне не должна.

Вот. Правильные слова. Очень правильные. До раздражения правильные. Слишком поздно. Но правильные. Не требовали понять. Не заставляли утешать её. Не превращали её в жертву моего гнева. Не обещали вернуть прошлое. Я посмотрела на чашку. Потом на Натали.

— Тогда говори.

Она чуть выдохнула. Не с облегчением, скорее, как человек, которому разрешили открыть дверь в комнату, куда он всё равно боялся входить. Её взгляд на секунду ушёл к пустому месту у окна. Я тоже посмотрела туда. Если бы Виолетта была дома, она стояла бы именно там. Руки сложены. Подбородок поднят. Следила бы, чтобы я не согласилась на что-нибудь исключительно из чувства долга. Я была рада, что её нет. И одновременно очень хотела, чтобы была. Неприятное материнское противоречие.

— Виолетта знает? — спросила Натали.

— Не всё.

— Ты расскажешь?

— Да, - не «возможно» и не «когда-нибудь». — Она будет знать столько, сколько захочет узнать.

Натали кивнула. Приняла. Положила ладони на колени. Собралась.