Как гостя хозяин пригласил меня к дастархану. Там были лепешки, испеченные в золе, сушеный изюм и овечье молоко.

— Ятир-матир, дутир-матир!.. Раньше наша страна была богатой и многолюдной. — задумчиво рассказывал пастух по-туркменски о многовековом прошлом «лютой пустыни». — Но через эти земли прошли ненасытные, жадные завоеватели и все залили кровью убитых скотоводов и землепашцев. От горя и ужаса напитанная кровью земля сморщилась и высохла. От пролитых слез вдовиц и детей она стала соленой… По этим равнинам промчались отряды Искандера Великого, страшного «потрясателя мира» Чингиза, хана Бабура, Надир-шаха, хромого Тимура… Здесь пролегал великий путь переселения народов.

В общем, в некотором роде все-так и было. Раньше полноводная Амударья впадала в Каспийское море и здесь находилась развитая и богатая страна. А сейчас пустыню пересекает только старое высохшее русло, под названием Узбой, с редкими соляными озерами.

Пастух мне сообщил, что к горам есть короткий путь, прямой, как тетива лука. Идя по этому пути, можно обогнать ушедший вперед караван на три дневных перехода, однако эта короткая тропинка идет по пустыне, лишенной колодцев, так что приходится везти с собой воду в кожаных мехах.

Переночевав у гостеприимного хозяина и пополнив из скудного колодца запас горько-соленой воды, я продолжил свой путь. Три дня я ехал пустынной тропой, избегая главного торгового пути. От времени до времени вдали в тумане показывались глиняные стены то одного, то другого из семи кишлаков, выстроенных против набегов кочевников пустыни. Еще я заметил по дороге пару-тройку старых курганов, где хранятся недоступные человеку сокровища древних царей. В остальном передо мной была бесконечная даль высушенной равнины.

Но я не унывал. Особенно радовало меня то обстоятельство, что до ближайшего райотдела милиции от меня теперь 150 верст. А здесь милиционеров прекрасно заменяли шакалы. Все было похоже на мир из романов Фенимора Купера и Майн Рида.

1 марта 1940 года я выбрался к более населенным местам. Здесь надо было тщательно сохранять инкогнито. Меня уже наверняка ищут. Так что я не поскупился и нанял себя проводников. Деньги решают многие проблемы. Даже в Туркмении.

Велосипед пришлось бросить и заменить его на верхового коня. Теперь мы передвигались старой контрабандной тропой.

С равнины горы Копет-Дага видны издалека. Они бросаются в глаза. Дикая красота, слишком много шику, воображение идиота, — как выразился один литературный персонаж.

Для жителя степи горы закрывают и возвышают горизонт, кажутся границей мира и служат рубежом, за которым воображение рисует иную, чужую землю. Сверкающие вершины висят над голыми стенами, которые опираются на пятнистые склоны.

Изменчивые, непостоянные краски гор зависят от часа дня и времени года. Летом белые шапки укорачиваются до минимума, осенью так и норовят сползти вниз и всю зиму опускаются к равнинам, никогда не достигая их. Под солнцем горные ледники вспыхивают, блестя голубыми, зелеными, розовыми лучами. Сейчас они довольно обширны…

С равнин горы не кажутся далекими. Они рядышком. Думается человеку, что довольно ему сесть на доброго, сильного коня, чтобы уже к концу дня достигнуть подножий. Но тщетны его надежды! Проходит полдень, близится вечер, а горы все отступают. Словно убегая назад. Упрямый наездник ночует в степи.

Лишь на второй день масштаб меняется, и всадник начинает замечать в горах движение. Это изумительное зрелище! Кажущееся единство гор распадается на пояса укреплений, они перемещаются, множатся и устанавливаются в глубину, готовясь к серьезной борьбе с человеком. Навстречу выходит первый вал обороны, за ним шевелятся другие. Проверяя готовность, они лихо меняют очертания, обнажают каменные мускулы скал.

Первый вал открывает лысины, разбросанные среди зеленых лесов. А вот выше это уже и не леса, а выпяченные травянистые ребра. Тени лесов, превратившись во впадины, извиваются и стекают с подножий. Там, в глубоких выемках, и вправду прячутся деревья и кустарники.

А высокие каменные стены, которые еще вчера, казалось, опирались на мягкие дерновые подножья, уже отступили назад, насупились: дикие, мрачные. А белые шапки все еще висят где-то далеко, не приближаясь и не удаляясь.

Вчера смутная зелень только угадывалась. Сегодня всадник видит весь первый вал гор с его мягкими, закругленными вершинами. Он порос травой и кустами, по нему ползут медленные тени облаков.

На третий день в шапках гор проступают синие и зеленые льды и, наконец-то, видит всадник, как далеки они и те хребты, которые их носят. Они спрятались за первым поясом, прикрылись скалистыми стенами второго и не над ними стоят, а смотрят из-за них!

И человек постигает не со слов других людей, а на собственном опыте несравненное величие гор. Внезапно он останавливается и озирается кругом. Положив руку на круп коня, он оглядывается, ищет взором места, откуда пришел. Ой! Слона-то я и не приметил! Внизу лежат его равнины! А сам он уже в горах; сам того не заметив, он уже поднялся над степями и пустынями.

На высоте дышится плохо, дышится трудно. Голова так тяжела, точно набита тем же камнем, по которому ступают ноги. Дороги нет — скользкая узкая тропа бесконечно ползет и ползет вверх, цепляясь за отвесную стену ущелья.

Слишком мало света проникает сверху, и в ущелье почти всегда темно. Где-то на дне бежит ледяная вода. Живая вода должна бурлить на камнях, прыгать и пениться на скалистом ложе. Но не видно и не слышно воды — такой мрак лежит внизу и так глубока расщелина пропасти. Там, под ногами, пусто и тихо. Жадная пустота терпеливо ждет неверного шага человека, неосторожно бродящего по горным кручам.

Карабкаясь по карнизу, подвешенному на случайных выступах скал, томительно напрягаясь, тянутся люди и вьючные животные.

А наверху кружит метель. Слишком рано мы двинулись в путь, не дожидаясь наступления лета. Ветер упорно бьет снегом в горные вершины, терзает камень, залепляет трещины, полирует скалы и льды. На карниз сыплются упущенные вихрем струи песка и мелких камней, летит сухая и колючая снежная пыль. Люди смотрят вверх с тревогой: если ураган спустится в ущелье, то он сорвет маленький караван с узкого карниза, как осенний ветер уносит вялые листья. Лучше остановиться и переждать непогоду во впадине стены. Есть надежда, что здесь удастся спастись.

После невольной передышки люди вынуждают себя идти и заставляют двигаться животных. Ураган наверху стихает; нужно выбраться из теснины до наступления ночи.

Наконец достигнут перевал. В глухомани. Где нет советских пограничников. Уже целые десятилетия минули, как этот перевал позабыт-позаброшен. Современные пути прошли стороной.

Перевал обозначают невысокие пирамиды камней, сложенных редкими путешественниками много лет тому назад. Кое-где между камнями торчат рога горных козлов-нахчаров и гульджей. Это благодарственные жертвы богам или богу Аллаху за то, что смерть еще раз пощадила людей, позволила им подняться на перевал из далеких равнин.

Недалеко от каменных пирамид с рогами нахчаров стоял старинный рабат, хижина для путешественников — грубо сложенные четыре стены из дикого камня с примкнувшим к ним загоном для скота.

Много лет ушло с того дня, когда через этот перевал прошел последний торговый караван, и никто не знает, кем и когда был построен этот рабат. Однако его крыша и навес над загоном хорошо сохранились. На больших высотах высокогорья гниение не властно над деревом. Здесь нет ни грибка, ни точащих древесину насекомых.

Даже неожиданный запас топлива нашли путники в углу рабата. Это была куча «терескена», растения, благословенного горцами за то, что оно умеет распускать на мертвых галечных осыпях пучки веток, похожих на сплющенные кочки.

Не произнося ни слова, путешественники развьючили косматых, дикого вида лошадок и поставили их в загон. От ветра дыру входа завесили кошмой и развели огонь в грубом очаге без трубы. Терескен вспыхнул сразу и дал сильное, жаркое пламя. К нему протянулись шесть озябших рук.