— В английское посольство, в Канкайя.

Мойзиш отчего-то решил, что неправильно понял собеседника.

— Вы хотите, чтобы я отвез вас в английское посольство?

— Почему бы и нет? Я там живу.

«Рискованно», — подумал германский разведчик, но ничего не сказал и поехал дальше. Машина была в прекрасном состоянии и легко шла по крутому подъему в направлении к новой части города, где находилось большинство посольств.

На темном фоне неба уже можно было ясно различить силуэты двух больших зданий английского посольства. Еще короткий прямой пролет, затем крутой поворот, и через несколько секунд Мойзиш будет у главных ворот посольства. Вдруг у него мелькнула мысль, что это ловушка, но раньше, чем они доехали до угла, немец услышал позади себя спокойный голос Цицерона:

— Теперь поезжайте медленно, но не останавливайтесь.

Мойзиш снял ногу с педали газа. Они огибали угол, и надо было внимательно смотреть на дорогу. Немец услышал, как слабо щелкнула, а затем почти бесшумно захлопнулась задняя дверь. Он оглянулся. Цицерона уже не было.

Через несколько минут разведчик остановил машину у ворот германского посольства. По-видимому, здесь все спали. Здание посольства было погружено в полный мрак, лишь в доме Енке всё ещё горел свет. Мойзиш знал, что они устраивали небольшую вечеринку. Это было очень кстати: привратник-турок, открывший ворота, несомненно, принял его за одного из опоздавших гостей.

Мойзиш поднялся в свой кабинет. И на этот раз фотографии были выполнены безукоризненно. Атташе по культуре положил документы в сейф закрыл комнату на ключ и вышел в темный сад.

В квартире Енке все еще горел свет, хотя было уже почти четыре часа утра. Мойзиш пошел к ним и попросил дать ему крепкого кофе. Предстояло еще несколько часов поработать.

За двумя столами шла игра в покер. Енке, желая узнать новости, отвел Мойзиша в тихий уголок гостиной.

Разведчик рассказал родственнику Риббентропа, что Цицерон опять был у него и что в сейфе хранятся новые документы. Енке очень хотел знать содержание новых документов, но Мойзиш мог сказать ему лишь то, что они помечены грифом «Совершенно секретно». Узнать о них подробнее можно было только утром.

Поскольку японский посол уходил домой, а гости, игравшие за его столом, не хотели прекращать игру, Мойзишу пришлось занять его место, но он никак не мог сосредоточиться на игре и все думал о тех новых тайнах, которые ожидают его в кабинете. Да и как мог он думать о картах своего партнера, если его занимала куда более интересная игра?

К пяти утра вечер окончился. Разведчику пора было возвращаться к своей работе. Попрощавшись с гостями, он ушел. Никто не заметил, что атташе по культуре остался в здании посольства, а не вышел вместе со всеми.

Вернувшись в кабинет, Мойзиш разобрал восемьдесят снимков с английских секретных документов.

К восьми часам он бегло ознакомился с их содержанием.

Затем он запер документы в сейф и через заднюю дверь, ведущую в сад, вышел из посольства. После двух бессонных ночей приятно было подышать бодрящим утренним воздухом.

Когда Мойзиш пришел домой, жена только что встала. Она встретила мужа вопрошающим взглядом. Нетрудно было угадать направление её мыслей.

— Работа, дорогая, только работа! Я всю ночь работал в посольстве, если не считать нескольких партий в покер, которые мы сыграли у Енке. Ты удовлетворена?

Разведчик подумал, что она все поняла. Что касается него, то он хотел только спать. Мойзиш лег и попросил разбудить его в одиннадцать часов. Поспав два с половиной часа, он почувствовал себя вполне отдохнувшим.

Не было ещё двенадцати часов, когда атташе по культуре вошел в кабинет посла. В его портфеле лежало восемьдесят новых документов. Среди них были первые протоколы Московской конференции, на которой присутствовали Иден и Корделл Хэлл.

Вопросы, обсуждавшиеся на конференции, носили такой секретный характер, что Уинстон Черчилль мог бы говорить о них лишь на закрытом заседании палаты общин.

Ежедневная работа Мойзиша в последующие две недели состояла главным образом в составлении и зашифровке сообщений для Берлина. Вскоре он совершенно изнемог, так как для сохранения тайны ему приходилось одному выполнять всю ту работу, которую в обычных условиях проводили другие служащие посольства.

Много забот прибавлял и Берлин, присылая Мойзишу длинные списки вопросов о Цицероне, на которые требовалось тотчас же давать исчерпывающие ответы. По служебной линии. Только ясновидец, каким атташе по культуре, к сожалению, не был, мог ответить на большинство этих вопросов.

Берлин снова и снова требовал точных сведений о настоящем имени Цицерона, о месте его рождения и его прошлом. Короче желал иметь все полные анкетные данные секретного агента. Но разве это имело какое-нибудь значение? Важен был сам материал, который он доставлял немцам. Лично Мойзиша настоящее имя Цицерона-Пьера не интересовало.

Лишь некоторые из этих бесконечных вопросов из министерств были логичны и вполне оправданы, и именно на них разведчик старался давать наиболее точные ответы. Но в Берлине это принимали как должное и продолжали осаждать его все новыми вопросами. А ведь разведчик не мог даже сам связаться с Цицероном, чтобы выяснить их, и должен был ждать, пока агент снова позвонит куратору, а это зависело лишь от успехов самого агента.

Из Берлина Мойзиша постоянно упрекали, что он не сумел придумать резервного способа связи с Цицероном.

«Предположим, агент никогда больше не явится к вам. Что вы тогда намерены делать?» — спрашивали разведчика. В таком случае операция «Цицерон» будет окончена, отвечал Людвиг Мойзиш. Но немцам было совершенно очевидно, что пока Цицерон в состоянии выжимать из них деньги и пока он имеет доступ к английским секретным документам, он будет работать на Великую Германию.

Однако, если по каким-нибудь причинам кавас посла не сможет больше доставать эти материалы, то неоценимый источник информации иссякнет, и тогда никакие усилия Мойзиша, никакое богатство Третьего Рейха не исправят положения. Все это было вполне логично. Разведчик был убежден, что не совершил пока никаких ошибок. Но в Берлине на это смотрели иначе.

Особый интерес к операции «Цицерон» проявлял Кальтенбруннер, недавно назначенный начальником главного имперского управления общественной безопасности, составлявшего ту часть германской секретной службы, которая не контролировалась министерством иностранных дел. Из его обширного аппарата в посольство в Анкаре ежедневно поступали различные запросы.

Теперь операцией «Цицерон» занималось, пожалуй, не меньше дюжины различных учреждений. Без всякой нужды в это дело были посвящены десятки болтливых людей.

Однажды, когда Мойзиш был особенно занят, к нему поступил ещё один запрос из Берлина, в котором разведчику ставили в вину, что он всё ещё не выяснил настоящего имени Цицерона, его возраста и места рождения. В порыве раздражения атташе по культуре ответил:

«Не в состоянии пока что установить настоящее имя. Мог бы правильно установить личность и т.п., лишь обратившись непосредственно в английское посольство. Если такие действия желательны, пожалуйста, вышлите мне письменные указания».

После этого он уже больше не получал запросов о настоящем имени Цицерона.

В эти дни Мойзиш был занят не только Цицероном. В середине мая произошло событие, которое казалось немцам довольно значительным. В германское посольство сообщили, что в Анкару прибывает дипломат, следовавший из России через Вашингтон и Стокгольм — довольно странный окольный путь. Ходили слухи, что ему дано указание прощупать возможность достижения взаимопонимания между русскими и немцами. И начать сепаратные переговоры.

Мойзишу приказали найти какой-нибудь приемлемый способ установить с русским визитером контакт, как только тот прибудет в Анкару.

Конечно, это было самое щекотливое поручение, какое только можно было дать в то время германскому дипломату в Турции. Несомненно, даже простой слух об установлении взаимопонимания между русскими и немцами имел бы последствия, которые совершенно невозможно было предугадать.