Но таинственный русский гость так никогда и не прибыл в Анкару. Быть может, его приезд вовсе и не предполагался — трудно сказать. Тогда ходило много подобных «уток». Одно лишь не вызывает сомнений: когда Сталин упорно настаивал на открытии второго фронта, а Черчилль старался доказать ему, что пока это невозможно, отношения между западными и восточными союзниками были более чем прохладными.
Все это было известно немцам — конечно, благодаря Цицерону.
Но в Берлине продолжали тешить себя иллюзиями, напрочь отрицая факты.
Что касается порученного Мойзишу специального задания — установить связь с загадочным русским дипломатом, то разведчика больше всего поразило условие, которое было поставлено при этом: прежде чем предпринимать какие-либо шаги в этом направлении, он должен был выяснить, не является ли русский эмиссар евреем. В случае малейшего сомнения Мойзешу предписывалось содрать штаны с русского дипломата и посмотреть не обрезан ли тот.
Это кажется фантастическим даже по меркам 21 века. Несомненно, немалый интерес с исторической точки зрения представляет тот факт, что подобное соображение при определённых обстоятельствах могло иметь и иногда, вероятно, имело решающее влияние на судьбу Европы.
21 мая 1943 года из Берлина прибыл самолетом специальный курьер. Получив от атташе по культуре расписку, он протянул Мойзишу небольшой чемодан. Тот открыл его и увидел, что чемодан доверху набит свеженапечатанными американскими кредитными билетами на сумму в четыреста тысяч долларов США. На всех пачках было написано: «Для Цицерона».
По нелепому совпадению уже на следующий день, 22 мая, случилось так, что Мойзиша не было в кабинете, когда позвонили по телефону. Ответила верная Шнюрхен. Позже она передала атташе по культуре, что некий господин, назвавшийся Пьером, приглашает друга Людвига играть в бридж в девять часов вечера 23 мая.
«Значит, сегодня вечером», — подумал разведчик, помня разницу в двадцать четыре часа, о которой они условились.
И снова свое слово взяла нелепая случайность. После обеда Мойзиш выкатил из гаража громоздкий «Опель», стал заводить мотор, но обнаружил, что не в порядке карбюратор. Машина не фурычит. Атташе по культуре, привыкший в атмосфере секретности все делать сам, лихорадочно принялся за ремонт. Работа была сложная, и он боялся опоздать на условленное свидание. Вдруг Цицерон больше никогда не позвонит?
Мойзиш совершенно измучился, проклял все на свете, но вот, наконец, за несколько минут до девяти часов мотор заработал. С измазанным лицом и руками разведчик сел за руль и на предельной скорости повел машину. На сиденье рядом со ним лежал пакет с шестьюдесятью тысячами долларов, которые он должен был передать Цицерону за последнюю партию документов.
Опаздывая на несколько минут, он свернул в темную улицу, где они должны были встретиться.
Впереди, метрах в ста от машины, вдруг кто-то дважды подал сигнал электрическим фонариком. Это мог быть только Цицерон. Подача этих совершенно ненужных сигналов показалась Мойзишу безрассудной, но Цицерон, как видно, любил разыгрывать детские спектакли. Вообще от него можно было ожидать все, что угодно.
Теперь разведчик ехал очень медленно. Открывая заднюю дверь, он разглядел гостя при свете затемненных фар. Ловко, как кошка, Цицерон вскочил в медленно двигавшуюся машину. Мойзиш видел его в переднее зеркало.
— Поезжайте по направлению к новой части города. Я скоро сойду.
Еще не освоившись как следует с новой машиной, немец слишком сильно нажал на педаль, и мощный автомобиль рванулся вперед. Разведчик ехал по улицам и переулкам, которых никогда раньше не видел. Оглянувшись назад, он убедился, что за нами никто не гонится. Хвоста нет.
Цицерон давал водителю указания:
— Теперь налево… прямо… направо.
Мойзиш точно выполнял его указания. Затем услышал голос турка:
— Достали вы шестьдесят тысяч долларов?
— Да!
— Я принес вам документы и ещё одну пленку. Вы будете довольны ею.
Турок передал немцу завернутые в газету бумаги. И катушку. Мойзеш спрятал её в карман и через плечо передал Цицерону пакет с деньгами. В зеркало разведчик заметил, как, держа деньги, агент на мгновение заколебался, раздумывая, вероятно, считать их или нет. Наконец, он просто засунул их под пиджак. Судя по выражению его лица, турок торжествовал.
Теперь Мойзиш повернул на Улус-майдан — главную площадь Анкары. Зачем он это сделал? Сам не понимал. Похоже, как мотылек он инстинктивно летел на свет. В то время улицы Анкары освещались очень неравномерно. Старые кварталы на окраинах столицы были погружены во мрак, а главные улицы нового города сверкали огнями, как Пикадилли или Фридрихштрассе в мирное время.
На Улус-майдан внутрь машины сразу ворвался яркий свет уличных фонарей. Цицерон, забившись в угол заднего сиденья, поднял воротник пиджака и надвинул свою широкополую шляпу на самые глаза. Оказывается, увлекшись починкой карбюратора, Мойзиш совершенно забыл задернуть боковые занавески в машине. Будь тут свидетель, заметивший, кто из турок едет в германской дипломатической машине, то пассажиру явно не поздоровилось бы.
— Вы с ума сошли? Ради Аллаха, выезжайте поскорее отсюда, — нервно прошептал Цицерон.
Прибавив скорость, Мойзиш проехал около ста метров и свернул в темный переулок. За спиной он услышал вздох облегчения. Два раза они медленно объехали вокруг большого квартала. Разведчику хотелось вовлечь Цицерона в разговор, чтобы выпытать дополнительную информацию.
— Я должен задать вам несколько вопросов. Берлин хочет знать ваше имя и национальность.
Воцарилось минутное молчание. Машина продолжала бесшумно скользить по темной узкой улице.
— Ни вас, ни их это не касается. Своего имени я вам не открою, а если вам действительно нужно его знать — узнавайте сами, но смотрите, не попадитесь при этом. Вы можете сообщить Берлину только то, что я не турок, а албанец.
— Однажды вы сказали мне, что ненавидите англичан. Не можете ли вы сказать — за что? Они плохо обращаются с вами? Или есть какая-нибудь другая причина?
Он долго не отвечал. Мойзиш ещё раз объехал квартал. Должно быть, этот вопрос расстроил агента, и когда он, наконец, ответил, голос его звучал напряженно:
— Моего отца застрелил англичанин.
В темноте разведчик не мог видеть выражения лица своего собеседника. Но немец слышал, каким тоном тот это сказал. Мойзиш был глубоко тронут. Быть может, агентом руководило более благородное чувство, чем простая жадность к деньгам? Впервые немец почувствовал к этому человеку мимолетную симпатию.
Больше Мойзиш не задавал ему вопросов. Казалось, и Цицерон не был расположен к пустым разговорам. Погруженный в свои мысли, немец снова нечаянно повернул обратно, на главную улицу Анкары. Веселая и шумная днем, но почти безлюдная ночью, она и теперь была залита ярким светом фонарей.
Цицерон понял, что его куратор обычный идиот, и что-то говорить ему бесполезно, так как немца явно тянет под свет фонарей, лишь холодно сказал:
— Поверните сначала направо, затем налево.
Разведчик сделал, как указал агент, и вдруг почувствовал на своем плече его руку.
— Замедлите ход, пожалуйста… До свиданья!
Мойзиш услышал, как тихо щелкнула дверца, и поехал обратно в посольство.
Там он просмотрел полученные бумаги. На этот раз получилось всего 30 фотоснимков совершенно секретных английских документов. Некоторым из них предстояло через несколько часов сильно удивить германского посла.
Мойзиш вернулся домой и проспал до десяти часов.
Когда атташе по культуре вошел в кабинет фон Папена (это было в двенадцатом часу) и протянул ему фотоснимки вместе с докладом о встрече с Цицероном прошлой ночью, посол дал Мойзишу прочитать полученное из Берлина распоряжение.
Оно было подписано заместителем министра иностранных дел фон Штеенграхтом. Разведчика вызывали в Берлин для срочной встречи с начальством. Он должен был привезти с собой весь материал, который доставил немцам Цицероном, — как пленки, так и отпечатанные снимки. Для Мойзиша было оставлено место на самолете, который вылетал из Стамбула утром 26 мая.
