Ищут пожарные. Ищут милиция. Ищут чекисты и прочие лица. Ищут они и не могут найти. Парня какого-то лет двадцати.

Но теперь энкавэдэшники с таким же успехом могли бы попытаться слетать на Луну, как сыграть со мной в эту игру, где враги долго пытают Зою Космодемьянскую.

Семейство вот только мое жалко. Матушку и отца. О мыслях о старших Устиновых у меня закипала кровь. С другой стороны — пропал без вести или даже погиб, в советских реалиях гораздо лучше, чем осужден по антисоветской статье. Нет соответствующих пометок в анкетах родственников.

Тем временем вдали показалось маленькое облачко. Вот оно все ближе, все больше. Это оказалось стадо коз. Встречный ветер осыпал меня тонкой пылью. Мы уже совсем поравнялись.

Завидев меня, босоногая пастушка кричит:

— Не подаришь ли табака, о шейх, добрый шейх?

Руку она прижимает ко лбу, как это делают в знак приветствия. Из сумки, болтавшей у седла, я достал горсть специально купленного для подобных целей табака и протянул ее девушке, бросив украдкой взгляд на ее покрывало; целая коллекция старинных монет была прикреплена к этому куску легкой ткани. Девушка набила табаком свою каменную трубку, сделанную из зеленоватого змеевика, приподняла немного покрывало, чтобы воспользоваться огоньком моего огнива, произнесла обычный «салам!» (будь здоров!) и бросилась догонять свое стадо, усердно пуская клубы дыма.

Я остерегался пускать своего скакуна рысью, которая скоро утомляет животное, и ехал примерно со скоростью 7 километров в час. Передо мной, куда только хватал взор, расстилалась каменистая пустыня, полная блеска, но безмолвная. Я спустил платок коффиджи, чтобы несколько защитить глаза от слепящих лучей солнца, а для защиты щек завязал платок под подбородком, выставив наружу только вновь отращиваемую бороду. Фаренджи (европейцев) здесь не сильно любят, так что я снова маскируюсь под туземца. Туркмены есть в Турции, Сирии и Ираке. Так что в этих местах я легко сойду за своего.

Еще до захода солнца мы с проводником прибыли к месту стоянки.

Вот я — в курдской деревне. Где время, казалось, не имеет никакой власти. Мы на пороге космического века, а тут я оказался во временах легендарного Мидийского царства. Надо сказать, что курды считают себя потомками древних мидийцев.

Жалкие лачуги окружены скудной зеленью. Вот женщина занята убийственной работой, — размалыванием горсточки зерен между двумя камнями; тут доят коз, там — овец; какой-то мужчина деловито наматывает шерсть на веретено. Приветствия с моей стороны вызывают изумление всех встречных. Меня, в ответ, просят зайти, разделить трапезу.

Но времени терять не приходится: я еду безостановочно все дальше и дальше. Солнце палит немилосердно. У встретившейся по пути речушки я остановился и попил пригоршнями чистой воды. Плохо наезженная горная тропа вела все выше и выше. То и дело приходилось соскакивать с лошади и вести ее под уздцы в тех местах, где дорогу загромождали мелкий щебень и каменные глыбы.

Проводник жестом указал мне узкую тропу, ведущую в Хайлиш — главную местную резиденцию иезидов. Дорога вилась дальше по уединенной долине. Я уже подумал, что заблудился, и потому замедлил ход лошади, как сквозь листву столетних дубов проглянул остроконечный верх небольшой белой башни.

Я обвязал поводья лошади вокруг ствола тутового дерева и, поднявшись вверх по раскосым ступенькам, очутился перед ветхим зданием. Стены его, сложенные из известняка, наполовину уже выветрились, из всех расщелин торчал мох. Сомнений быть не могло: я находился перед старинным храмом поклонников дьявола.

Одним словом, здесь живут неправильные пчелы, и они делают неправильный мед…

Я приблизился к незатейливой входной двери, к полукруглой арке которой прилипло несколько комочков свежей глины. По правую руку я заметил вделанную в стену бронзовую змею длиной почти в полтора метра. Голова у этой змеи была приподнята вверх, вся же она от бесчисленных поцелуев верующих казалась словно отполированной. По бокам и повыше змеи были высечены по камню какие-то магические рубчики, нарезки, секиры и прочие явно кабалистические знаки.

Вошел. Далее началось общение на манер незабвенной встречи старых друзей в «Джентльменах удачи»: «Косой! Хмырь! Какие люди!» И все талантливо, хоть «Оскаров» мешками раздавай.

Нас разместят в доме для паломников. Я шел ощупью, касаясь голых каменных стен. Наконец, мы очутились в маленькой каморке со сводчатым потолком. Она отделялась от главного помещения занавесью из зеленого шелка. Перед нами была комната, завешанная пестрыми платками и коврами. Здесь мы отдохнем.

Скажу сразу, что в этой комнате я встретил таких здоровенных пауков, что побоялся воспользоваться лежавшей здесь же мухобойкой. Мне отчего-то казалось, что как только я шлепну громадного паука мухобойкой, то он вырвет ее у меня из рук и отхлещет мне ей же по голове…

Определенное неудобство доставляло мне и то обстоятельство, что в гостях у езидов приходилось тщательно контролировать свою речь. По возможности я старался избегать при разговоре слов, начинавшихся со звука «ш». В том случае, если без них нельзя было обойтись, я умышленно искажал такие слова, заменяя начальное «ш» — «с»… Но больше всего остерегался я каких-либо упоминаний о «шитани» (шайтане), зная прекрасно, что всякий, нарушающий этот запрет, будь он самый почетный гость, езидами на месте убивается, как возводящий хулу на любимого дьявола, дабы пресечь несчастье, которое могло бы повлечь на весь их народ за собою подобное преступление.

Так что разговаривая с гостеприимными хозяевами, я все время мацал потной ручонкой в кармане свой револьвер. Местная агентура — народец специфический, на все сто никто ей никогда и не верит…

К счастью, наша ночевка прошла без происшествий, и мы двинулись дальше в горы. Обходя приграничные заставы. Мы двигались по горной местности, расположенной между Большим Араратом и Большим Забом, затем тащились южнее большого соленого озера Ван. Не нужно быть треклятым Исааком Ньютоном, чтобы смекнуть: узнай турецкие власти, что тут происходит, турецкая тюрьма — самое малое, что меня ждет.

Уже на турецкой территории мы встретили караван. Виднелись вереницы мулов, груженых ящиками, мешками, циновками и коврами. Еще дальше можно было различить шеренгу верблюдов, на горбах которых перед всадниками лежали связанные овцы. Много было и пешеходов с жалкими узелками за плечами или на голове. Грудные дети сидели у женщин верхом на плечах или же на шее.

Это были крестьяне из северного Курдистана. В некотором отдалении ехали иезиды-бедуины. Одетые в белые короткие плащи, они гордо восседали на своих лошадях или верблюдах. На многих животных сидели жены кочевников, не признававшие никаких покрывал. Тут же копошились дети в пестрых, но чистых рубашках.

Эти паломники прибыли издалека, — из неприступных твердынь горной цепи Синдьяр, где они уже с середины прошлого столетия нашли себе надежное убежище от преследований со стороны турок. Они в жестоких боях с турками спешивались, вступали в единоборство на саблях, стреляли из ружей, а затем отступали в горы дальше. Свирепые, и неописуемые жестокости тогда творились с обеих сторон.

Сейчас эти люди совершали паломничество к месту упокоения шейха Ади.

Их собственные ружья были старыми и изношенными, с тонкими стволами, которые, казалось, вот-вот разорвутся, оторвав пальцы левой руки. И были они всех мастей и размеров: от охотничьих ружей в рост человека длиной до старинных испанских карабинов с внешними боевыми пружинами. Большинство из них за уставной мушкет начала 19 века «Тауэр» родной матери глотку бы перерезали.

На стоянке, в то время, как женщины принялись за изготовление ужина, мужчины стали на веревках стаскивать в одно место коров и быков белой масти. Это готовилось жертвоприношение Шех-Шамсу — солнечному шейху, гробница которого находилась неподалеку. Эти животные должны были быть заколоты возле усыпальницы, мясо же их предназначалось курдам.