В тот же вечер он уехал из Берлина экспрессом Берлин — Бреслау — Вена. Хорошо, что Людвиг рано приехал на вокзал, так как, к его огромному удивлению, поезд отошел раньше указанного в расписании срока и прошел, не останавливаясь, мимо нескольких пригородных станций, на которых предполагалась посадка.

Лишь в полночь, в Бреслау, он узнал, в чем дело. В момент отправления его поезда с запада приближалась к Берлину большая армада английских бомбардировщиков.

Это был один из первых многочисленных ожесточенных воздушных налетов, который вызвал значительные разрушения, особенно в центре города. Сильно пострадала также гостиница, в которой Мойзиш останавливался, и прилегающие к ней здания. Еще раз ему улыбнулось счастье. Разминуться со смертью.

12 июня, поздно вечером, «Юнкерс-52» благополучно приземлился на стамбульском аэродроме. Было уже слишком поздно, чтобы успеть на ночной анкарский экспресс, и поэтому ночь Мойзеш провел в Стамбуле. Поскольку поезд на Анкару отправлялся лишь один раз в сутки, ему предстояло в полном бездействии провести здесь весь следующий день.

Из окна гостиницы разведчик видел противоположный азиатский берег, отделенный от европейского лишь узким Босфорским проливом. За маяком «Линдер» были видны Учкюдар и Хайдарпаша, за ними Улудаг — одна из самых высоких гор в Турции. Этот чудесный вид дополнялся обширными просторами Мраморного моря. На фоне нежно-голубого летнего неба выделялся изящный силуэт мечети Айя-София.

Любуясь всем этим, Людвиг почти забыл о своих заботах. Он хорошо выспался и целый день отдыхал, а в конце дня сел на паром у Галатского моста, который доставил его в Хайдарпашу. Поезд отправился в шесть часов вечера. Медленно двигался он через сады Стамбула, в которых при свете угасающего дня можно было видеть мириады роз. Быстро наступила ночь.

Когда поезд подходил к Изниту, Мойзиш уже спал. Поезд поднимался все выше и выше, взобравшись на высоту почти в тысячу метров. Он проходил через бесчисленные туннели, оставляя позади роскошную растительность побережья Мраморного моря и углубляясь в просторы печальной анатолийской равнины.

Через шестнадцать часов экспресс прибыл на построенный в современном стиле анкарский вокзал. Десять минут спустя немец уже был дома и, быстро переодевшись, отправился в посольство.

Шнюрхен сказала ему, что во время его отсутствия несколько раз звонил по телефону мсье Пьер. Он просил передать, что, может быть, позвонит и сегодня. Мойзиш небрежно кивнул головой.

— Больше ничего?

— Нет, есть ещё.

Шнюрхен недавно вышла замуж и хотела получить отпуск на несколько дней, чтобы съездить в Стамбул, где она должна была встретиться с мужем. Это не разрешалось, поэтому приходилось действовать неофициально.

— Хорошо, поезжайте, — сказал Людвиг, сознавая, что свою верную секретаршу он уже потерял навеки.

Шнюрхен — стопроцентная немка. Ее дальнейшую жизнь легко предугадать, так как все подчинено строгому плану. С младых ногтей она грызет гранит науки. В восемнадцать лет она уже прекрасно образована, говорит на двух-трех иностранных языках и даже успевает забыть больше, чем ее английская сверстница прочтет за всю свою жизнь.

Впрочем, дальнейшее образование ей совершенно ни к чему. Как только она выйдет замуж, то в соответствии с немецким идеалом трех «К» (кухня, кирха, киндер), тут же удаляется на кухню и, забыв обо всем, чему ее учили, совершенствуется в искусстве плохо готовить. Кормит мужа чем-то похожим на помои для свиней…

Выйдя замуж, любая немка не просто расстается с романтикой; она хватает скалку и гонит ее вон со двора. Девушкой она ничего не смыслила в нарядах; став же замужней женщиной, она остервенело запихивает в сундук даже те платья, которые лишь условно можно было бы назвать нарядами, и облачается в какое-то оказавшееся под рукой убогое тряпье.

Решительно и целенаправленно она начинает портить свою фигуру, ничем не уступающую фигуре греческой богине Юноны, а также свой ангелоподобный цвет лица.

Она сразу и бесповоротно жертвует своим данным ей от рождения правом на восхищение и преданность за кулек конфет. Изо дня в день она приходит в кафе и лакомится пирожными с жирным кремом, запивая их ударными дозами шоколада, и вскоре становится толстой, рыхлой, вялой — и никому не нужной.

Такова жизнь.

Затем атташе по культуре отправился к послу, который хотел знать все новости, привезенные его сотрудником из Берлина. Слушая Мойзиша, он лишь качал головой и мрачнел. Когда ему передали последние слова Осима, посол возмутился.

— Еще можно понять, когда министры сомневаются в подлинности этих документов. Но почему же, черт возьми, они болтают о них? Хвастают тем самым, во что, как они заявляют, не верят. Вот увидите, из-за этих болтливых идиотов мы попадем в грандиозный скандал, сначала здесь, в Турции. А потом и в Европе.

В этот же день, немного позже, позвонил Цицерон. Он хотел встретиться с куратором в одиннадцать часов. Поскольку с ним уговорились никогда по телефону не упоминать о месте встречи, Людвиг решил, что оно остается прежним.

Немец приехал туда точно в назначенное время. Цицерона не было. В этом столичном «Шанхае» было пусто, как утром в бутылке у алкоголика. Скопище нищих хибар, будто перенесенных из южноафриканского Бидонвиля, и арыков с нечистотами, заменяющих здесь центральную канализацию, поражало своим ночным безлюдьем.

Разведчик медленно объехал весь квартал, но так и не нашел агента, снова вернулся на старое место и только тогда увидел, что Цицерон бежит навстречу к машине, неистово размахивая электрическим фонарем.

Мойзиш не понимал, останавливает ли он машину или вся эта световая сигнализация означает, что куратор должен ехать дальше. Нужно серьезно поговорить с агентом об этих детских выходках: турецкая полиция вполне могла их заметить. А получить «маслину» в башку из-за какой-то «непонятки» разведчик решительно не хотел.

Наконец, турок сел в машину. Через открытую дверцу мигом пахнуло с улицы сортиром, пылью и нищетой. Кажется, Цицерон был в великолепном настроении. Он сказал, что скучал по Людвигу и удивлялся, где тот мог так долго пропадать. Узнав, что Мойзиш ездил в Берлин исключительно из-за него, агент, казалось, был очень доволен и польщен. В отсутствие куратора, сообщил затем Цицерон, ему удалось сфотографировать больше пятидесяти очень ценных документов.

Людвиг остановил машину возле дома, в котором жил один из его друзей. Немец заранее договорился с ним, что на этот вечер тот предоставит в его распоряжение комнату, где они с Цицероном смогут спокойно побеседовать. Вот вам и еще один любопытный свидетель.

Хозяин дома уже ждал их. Он не имел ни малейшего представления о том, кто такой Цицерон, и, проводив гостей в музыкальную комнату, благоразумно оставил одних.

Войдя в комнату, Цицерон с любопытством стал оглядываться вокруг, рассматривая дорогую, со вкусом подобранную мебель. Мойзиш передал ему тридцать тысяч новеньких долларов за документы, принесенные агентом перед отъездом атташе по культуре в Берлин. Цицерон положил на маленький столик пачку с фото и две новые катушки фотопленки. Когда он доставал бумаги из саквояжа, турок выложил на стол револьвер.

— Вы носите с собой оружие? — спросил немец.

— На всякий случай, — ответил турок небрежным тоном. — Я не намерен попасться к британцам в руки живым.

Сочли ли бы в Берлине эти слова доказательством того, что агент немцев не обманывает? Вот вопрос!

На Востоке не принято приступать сразу к делу. Обычно начинают с достархана. На столе был приготовлен ужин — бутерброды и графин с вином. Цицерон закусил, выпил запрещенного мусульманам вина. При этом лукаво произнес изречения пророка о том, что «если в колодец упадет капля вина, то надо этот колодец засыпать. А если над ним вырастет трава и баран съест эту траву, то употреблять его мясо в пищу правоверному нельзя». И по-дружески подмигнул собеседнику.