Безусловно, арабы переоценивали скромное служебное положение Людвига.

Перед обедом Мойзиш уже сидел у великого муфтия. От медлительного и вдумчивого Рашида Али муфтий отличался большой живостью и способностью быстро схватывать самое существенное в любой ситуации.

Он выглядел точно таким, каким изображен на многочисленных фотографиях, появлявшихся в то время в иллюстрированных газетах и журналах. У него была великолепная, аккуратно подстриженная и выкрашенная хной борода, чтобы быть похожим на рыжеволосого пророка Мухаммеда, которая, в тот вечер произвела на немца большое впечатление.

За обедом немецкий гость из Анкары сидел справа от муфтия — конечно, это была высокая честь, и он едва ли мог претендовать на неё по занимаемому Людвигом положению, тем более что на обеде присутствовал господин Гробба — бывший германский посланник в Багдаде. Сначала Мойзиш испытывал от этого некоторую неловкость, но потом, заметив на лице господина Гробба плохо скрытую досаду, почувствовал даже глубокое удовлетворение.

После обеда (естественно, женщин за столом не было) великий муфтий отвел немца в сторону. Разговор коснулся сначала Турции, а затем военного положения вообще.

— Что за странные животные, эти верблюды⁈ — заявил арабский священнослужитель. — Они идут по пустыне пять километров в час и ни шагом больше, независимо от того, бьют их или нет, кормят или морят голодом. Так и союзники ломят немцев, что с ними не делай.

Великий муфтий оказался пессимистом. Араб реально смотрел на вещи и поэтому предвидел конец Германии, а заодно и своего собственного благополучия.

Их беседа носила довольно поверхностный характер. Они говорили о реформах, с таким поразительным успехом проведенных Кемалем Ататюрком, реформах, которые вызвали коренные изменения в Турции. Затем собеседники перешли к реформам вообще, затронув, между прочим, вопрос о том, что стоит только перегнуть палку, и всякая хорошая реформа неизбежно провалится.

— Все идеи, — заметил великий муфтий, — содержат в себе зародыш своего собственного уничтожения. Идеи, как и люди, часто умирают мирно, просто от старости. Но некоторые идеи, нередко даже хорошие, подчас попадают в руки людей, которые используют их как оружие в борьбе против естественного хода событий. Такие идеи гибнут.

Теперь немцу сразу стало ясно, что потомок пророка говорил о Третьем Рейхе и близком крушении тех идей, на которые он опирался.

Через несколько дней, во время этого слишком уж затянувшегося пребывания в Берлине, Мойзиш был приглашен на чай к японскому послу Осима. Людвиг никогда не встречал его раньше и поэтому удивился, что ему оказана такая честь.

По-видимому, это приглашение следовало объяснить теми дружескими взаимоотношениями, которые установились у Мойзиша с японским посольством в Анкаре. Курихара — японский посол в Анкаре — был одним из самых обаятельных дипломатов, которых ему когда-либо приходилось знать.

Казалось, он питал к Людвигу симпатию и, возможно, говорил о нем своему берлинскому коллеге. Посол Осима принял немца в своем кабинете. Он очень интересовался положением в Турции, считая её узловым пунктом мировой политики.

Он долго говорил об оси Берлин — Рим — Токио, выразив сожаление колебаниями Италии. Во время чаепития хитрый японец часто поглядывал на огромную карту мира, которая почти закрывала одну из стен его кабинета. Людвиг заметил, что взгляд азиата всё время останавливался на Москве.

Позже, когда Мойзиш уходил, Осима очень любезно проводил гостя до двери и, передавая сердечный привет и наилучшие пожелания своим соотечественникам в Анкаре, между прочим сказал:

— Кстати, поздравляю вас с успехом.

Людвигу показалось, что в голосе японца прозвучал довольный смешок, а в темных глазах мелькнула понимающая улыбка. И только когда он вышел из посольства и побрел по Тиргартену, с наслаждением вдыхая его свежий воздух, Мойзиш понял, что посол явно намекал ему на Цицерона.

Это был гром среди ясного неба!

Неужели об этом так много говорят в Берлине? Должно быть, люди шепчутся на вечеринках: «Слышали последние новости от Цицерона?». Или «Наш слуга, в особняке британского посла, дает островитянам жару!» Вернувшись в «Кайзерхоф», Людвиг вовсе не чувствовал себя счастливым.

Но это оказалось ещё не все. Один из последних вечеров он провел в частном доме на окраине Берлина, где в числе гостей были многие выдающиеся общественные деятели и члены нацистской партии. Впрочем, на больших сходняках принято демонстрировать простоту и демократизм, хотя перед гостями вышколенные слуги в бабочках одновременно, как по команде, снимали с тарелок зеркально блестящие колпаки, открывая сочные стейки, политое малиновым сиропом жирно лоснящееся фуа-гра, румяные креветки и прочие деликатесы. И все с пылу-жару, даже в закрытой столовой Рейхстага не умели так готовить.

Надо заметить, что в гитлеровской Германии, так же как в сталинском СССР у власти был свой «Верховный Совет», сплошь состоявший из «рабочих и доярок», работающий три дня в году и голосовавший всегда единогласно.

Здесь Мойзиша считали своего рода знаменитостью, душой вечера — потому, что за ним стояла тень Цицерона.

Людвигу недолго пришлось оставаться в неведении относительно цели его приглашения на этот вечер. Сначала разведчик притворился глухим, затем очень глупым, но ничто не помогало. Очевидно, он перестарался, играя роль дурачка, так как его хозяева, не отличавшиеся большим тактом и благоразумием, в конце концов прямо обратились ко нему, несмотря на присутствие многочисленных слушателей:

— Не расскажете ли вы нам что-нибудь о Цицероне?

Ну и ну! Не прошло еще и месяца после первого явления агента, а в Берлине о том, что турецкий слуга из особняка английского посла работает на германскую разведку, знал уже каждый уличный мальчишка. Естественно, что англичане не глухие, у них тоже есть везде свои глаза и уши. И теперь британцы свернут Цицерону шею как куренку…

Мойзиш долго думал, что ответить, и, не видя никакого другого выхода, начал самым серьезным и, нудным тоном подробно описывать жизнь Марка Тулия Цицерона — современника Юлия Цезаря.

Он говорил монотонно и скучно, и притом, кажется, слишком громко, пока не заметил, что его слушатели один за другим стали откалываться.

Хозяин позже всех понял этот достаточно ясный намек.

В тот вечер произошло нечто ещё более поразительное. В общей беседе речь зашла о войне, принимавшей тогда все более ожесточенный характер. Прошло уже четыре месяца после окончания Краснодарской (Сталинградской) битвы. Один из присутствовавших, который, судя по его положению, должен был сознавать, что он говорит, сказал:

— Все равно Германия поразит весь мир, когда узнают, с какими незначительными ресурсами Адольф Гитлер выиграл эту войну.

Как и все остальные, Людвиг был поражен. Вот уже до чего дошло! Говорить так после Краснодара было преступлением по отношению к собственной нации.

Мойзиш так и сказал тогда.

— Я хорошо знаю, — прибавил разведчик из Анкары, — что империи создаются с помощью насилия, на крови и слезах. История прощает любое действие при условии, что оно увенчается успехом. Однако я никогда не слышал, чтобы какая-нибудь империя создавалась при таком поверхностном, легкомысленном отношении к истории. Нельзя построить империю, прибегая к блефу, особенно если этот блеф становится предметом хвастовства ещё до того, как он получит оправдание. Долг каждого гражданина страны, начавшей войну, — отдавать все свои силы государству и сохранять уверенность в победе.

В тот вечер Мойзиш был так озлоблен, что потерял всякое чувство меры и способен был буквально заговорить всех присутствующих.

Утром 10 июня 1943 года Людвигу сообщили, что министр иностранных дел приказал ему немедленно вернуться в Анкару. Пора заняться делом!

Во время его полумесячного пребывания в Берлине он больше не видел Риббентропа. Дело, которое Мойзиш выполнил за это время, вполне можно было бы легко закончить за один день.