Риббентроп хотел вспомнить вехи своего славного пути. Распиарить подписанные им международные договоры. Но от этой идеи быстро отказались. Оказалось, что каждый международный договор, подписанный гитлеровской Германией при посредничестве Риббентропа, не стоил и туалетной бумаги. Так как был Германией же и нарушен. Каждый!

В начале встречи воцарилась гнетущая тишина. Не сулившая ничего хорошего. Наконец, старина Ликус произнес несколько приятных слов, принятых в таких случаях, и они сели вокруг стола, на котором были разложены доставленные Цицероном документы.

Риббентроп небрежно взял несколько фотографий и стал перетасовывать их, словно колоду карт. Затем он обратился к Людвигу:

— Итак, вы встречаетесь с этим Цицероном. Что он за человек?

Мойзиш повторил то, что от частого повторения знал уже почти наизусть, стараясь изложить самое существенное и притом как можно короче. Но Риббентроп прервал его недружелюбным тоном:

— Совершенно ясно, что этому человеку нужны деньги. Я хочу знать, являются ли документы подлинными. Что вы думаете по этому поводу?

— Ничего нового к тому, что я уже сказал, я не могу добавить, господин министр. Я лично считаю…

— Мне нужны факты, — прервал министр. — Меня не интересует ваше личное мнение — оно едва ли может рассеять мои сомнения. Что думает по этому поводу мой дорогой родственник Енке?

— Он, как и я, считает, что документы настоящие и что этот человек явился к нам по собственной инициативе. Господин фон Папен придерживается такого же мнения.

Не успел Мойзеш проговорить эти слова, как сразу понял, что совершил роковую ошибку. Когда он упомянул имя неугодного посла, выражение лица Риббентропа стало ещё холоднее и надменнее, губы его сжались в тонкую полоску. Ликус, стоявший позади своего патрона, с укором посмотрел на Людвига.

Риббентроп залился злобным смехом, а потом снова заговорил, очень медленно, отрывистыми фразами.

— Я спрашиваю вас, являются ли эти документы настоящими. Если бы вы смогли убедить меня в этом, то я, может быть, простил бы вам проступок, который вы совершили однажды. Если я буду уверен, что предполагаемые разногласия между Лондоном, Вашингтоном и Москвой действительно существуют, то мне будет ясно, что предпринять. Вот что важно. Но мне нужны факты, молодой человек, факты, а не личное мнение — ваше или чье-либо ещё. Если сидеть на жопе ровно, то сорока на хвосте новостей не принесет! Чувствуете ли вы способным справиться с этим заданием? Или мне лучше послать в Анкару кого-нибудь другого?

Мойзиша так и подмывало ответить: «Обязательно пошлите кого-нибудь другого, господин министр. Я устал до смерти, проводя за работой бессонные ночи. И за все это со мной обращаются как с мальчишкой!»

Но Людвиг промолчал. С начальством не спорят. Долго ли ещё ему смотреть на неприятное лицо министра и слушать его резкий голос? Как бы он хотел, чтобы Риббентроп встал и объявил об окончании беседы.

Гнетущее молчание снова нарушил Ликус.

— Мойзишу нелегко получить доказательство подлинности документов и благонамеренности, если только я могу так выразиться, человека, о котором идет речь. Если Цицерон работает один, то логично предположить, что документы настоящие. Если же у него есть помощник, то это дает некоторое основание предполагать, что все это обман, хотя даже такое предположение едва ли можно считать доказательством. Я хотел бы внести предложение. — Здесь Ликус повернулся к гостю из Анкары. — Быть может, вам и следует направить все усилия на то, чтобы точно выяснить, есть ли у Цицерона помощник?

— Прекрасное предложение, Ликус, — сказал шеф. — Мы принимаем его. — Затем, повернувшись ко Мойзишу, но не смотря ему в лицо, Риббентроп продолжал: — Любой ценой узнайте, помогает ли кто-нибудь Цицерону. Что вы сделали до сих пор в этом направлении?

— Ничего, господин министр, за исключением того, что я прямо спросил об этом Цицерона. Ведь я целиком завишу от его ответов. Если он обманывает нас, то все равно со временем он так или иначе выдаст себя.

Риббентроп всё ещё не удостаивал гостя из турецкой столицы своим взглядом. Он продолжал нервно вертеть в руках документы. Зрелище, удручающее бесконечным повторением однообразных действий. Неуверенность и досада ясно отражались на лице министра, когда он смотрел на кучку фотографий, которые обошлись Германии в солидную сумму в долларах. Вдруг министр схватил всю пачку, швырнул её на конец своего огромного письменного стола и едва слышно проговорил:

— Не может быть!

В этом был весь Риббентроп: он боялся перемен.

Затем главарь нацисткой дипломатии поднялся.

— Пока вы должны оставаться в Берлине. Возможно, вы ещё понадобитесь мне.

Похоже, министр считал, что люди вроде Мойзиша добрых слов не понимают. И с ними не стоит церемониться. На хер он такой нужен со своими раскрытиями коварных замыслов врага… Другие раскроют, в конце концов! А не раскроют, что ж, сейчас процент раскрываемости все равно падает…

— Но, господин министр… Цицерон ждет меня в Анкаре… Может быть, он достал новые документы…

— Пока вы должны оставаться в Берлине.

Это звучало как приговор.

Риббентроп холодно кивнул своему подчиненному из Турции.

Нужно было уходить.

Итак, Мойзиш оказался не у дел. В Берлине это случалось нередко. Чиновнику, который по той или иной причине попадал в немилость, предоставлялось бить баклуши до тех пор, пока солнце начальственного расположения вновь не пригреет его.

О причине при таких обстоятельствах лучше было и не спрашивать. В данном случае дело было в том, что два очень влиятельных человека ссорились между собой, а Людвиг имел несчастье очутиться в жерновах между ними.

В это время страна все ближе подходила к катастрофе: каждый день на поле боя умирали тысячи людей, которые никогда не хотели войны; каждую ночь все новые города превращались в руины. А в Анкаре Мойзиша, наверное, ждет Цицерон, чтобы передать Третьему Рейху сведения, которые — кто знает? — могли бы дать стране последний шанс на спасение.

Ну что ж, пусть он ждет, пока два высокопоставленных чиновника в Берлине продолжают свою мелкую ссору…

Лично Людвиг вовсе не жаждал снова видеть Цицерона, вновь заниматься всеми этими делами и подвергаться связанным с ними опасностям. Но это был его долг. Если бы он родился в Лондоне, Париже или Москве, его чувства, несомненно, не были бы такими противоречивыми и ему легче было бы выполнить свой долг.

Занимая небольшой пост, Мойзиш мог только помочь нащупать выход из тупика, в который немцев завели нацисты. Позже появились другие, вроде Штауффенберга, Канариса, Мольтке и их друзей. Они искренне пытались найти выход, даже если он означал убийство Гитлера и многих других нацистов. Но Людвиг об этом не думал, по крайней мере, в то время. Он всё ещё наивно верил, что в конце концов восторжествует разум.

Мойзеш прожил в Берлине уже несколько дней.

Однажды днем, вернувшись в свою гостиницу, разведчик нашел два приглашения: одно от Рашида Али эль Гайлани — бывшего премьер-министра Ирака, который неудачно пытался поднять восстание против англичан, а другое — от великого муфтия иерусалимского. Оба они находились в изгнании. Два года назад Людвигу удалось спасти Рашида Али эль Гайлани от грозившей ему петли.

Судя по приглашению, тот всё ещё с благодарностью вспоминал человека, который, при помощи диверсантов Скорцени, устроил его побег из тюрьмы накануне казни, и рад был видеть этого немца у себя дома. Разумеется, Мойзиш принял его приглашение и с нетерпением ждал дня, когда они смогли бы провести несколько часов в одинаково приятных для них воспоминаниях. И действительно, эта встреча оказалась очень теплой.

Несколько дней спустя Людвиг отправился к муфтию. Раньше ему никогда не приходилось иметь с ним дело. Его приглашение объяснялось, несомненно, стремлением приобрести благосклонность немцев, которой наперебой добивались арабские политиканы. Достаточно вспомнить агента абвера из Египта. Гемаля Насера. По совместительству Героя Советского Союза.