Изображая реку, контрабандист указывал себе на пояс — поток был мелок. Но трудность заключалась в том, чтобы перейти реку незамеченным и не обнаружить себя на том берегу. Так как перед кишлаком находился персидский полицейский пост. Заодно выполнявший функции и таможенного. А таская с собой кучу драгоценных камней, мне совсем не хочется разыгрывать сценку встречи Остапа Бендера с румынскими пограничниками. Лучше остаться в тени. Я — человек скромный.

Вдруг, за моей спиной что-то загремело. Оглянувшись, я с ужасом увидел, что советская пограничная застава вместе со всем гребнем, с грохотом посыпалась вниз. Хана пограничнику Карацупе. Надеюсь, пес Алый, повинуясь собачьим инстинктам, благополучно сумел убежать.

А ко мне стремительно приближалась каменная волна. Камни, скалы и сами горы поднимались и опадали. Убегать было бесполезно, каменное цунами летело ко мне со скоростью разогнавшегося ж/д экспресса. Внезапно, под моими ногами земля пошла в сторону, или что-то дернуло меня за ступни, я так и не понял. Но я уже падал, тщетно пытаясь удержаться на склоне. Инстинктивно сгибая колени, я вытягивал руки, ловя несуществующую опору. Опять меня бросило, я боком коснулся земли и, извиваясь как червяк, попытался подняться.

Я увидел, как внизу берег реки раскололся и начал медленно, нестерпимо медленно разворачиваться, как створ грандиозных ворот, открывающих выход из подземного мира. Целиком раскачивался весь горный хребет и так неторопливо, точно само время остановилось. Лениво и мягко проседали скалы… И, наконец, я услышал гром кончины мира. Точно громадная труба звучала над землей и в земле. Она гудела, ее рев налегал, давил и нестерпимо мучил кости и мускулы моего бессильного тела.

Земля дрожала как в лихорадке. Удар, и еще удар, и еще… не было счета, и некому было считать. Все разрушалось.

Я еще слышал треск и грохот гор, но уже ничего не видел. От разрушенных в щебень скал поднялась пыль, затмившая небо. Но я еще успел подумать, что сам уже мертв, погребен и для меня ничего больше уже не осталось в этом враждебном мире…

Занавес.

Внезапно я очнулся, пораженный тем, что еще живу и дышу. Поднятое облако пыли постепенно редело. Крупные частицы выпадали вниз, а мелкие еще долго будут плавать в атмосфере, подкрашивать дождь и придавать особенную, тревожную красоту небу и зорям.

День вернулся; горы успокоились, но я больше не узнавал их. На том месте, где были здания советского пограничного поста, высилась новая зубчатая горная стена. Не стало вершин, служивших мне ориентирами пути. На севере, откуда я недавно спустился, был обрыв, трещина ущелья, за ними вставали высочайшие отвесные стены. На юге кишлак, вместе с полицейским постом, волшебным образом испарился. Даже река исчезла — там теперь зияла впадина, сухой отрезок бывшего русла.

Из всего, что только что незыблемо было здесь, лишь я, маленький слабый человек, остался невредимым. Мне везет как утопленнику. Хотя я чувствовал себя так, как будто меня прожевала и прокрутила бетономешалка, по которой еще толпа работников молотила кувалдами, я был относительно цел. Хотя и покрыт синяками и царапинами. Но руки и ноги не были сломаны. Заплечный мешок с вещами я потерял, и найти его было решительно невозможно. Для этого пришлось бы производить горные работы и разгребать каменные завалы. Но мой кожаный пояс оставался на месте. Как и деньги в карманах. Вместе с револьвером и ножом.

Что же касается моего костюма, то он пострадал. Но если не считать того, что он выглядел как будто его драла когтями дюжина злобных кошек, а потом его густо припорошили мукой, вернее каменной пылью, здесь, в глухомани, пользоваться им еще можно. Бриться я давно перестал, чтобы походить на туземцев. Сейчас моя черная бородка тоже была белой от пыли. Так же и лицо. Необходимо было умыться. Да и пить хотелось. Фляжка с водой пропала, а река исчезла. А искать ее мне не хотелось. Афтершоки, остаточные толчки после землетрясения, никто не отменял.

Я внезапно на лоне природы почувствовал нестерпимую муку одиночества. Чего не отдал бы я сейчас за звук человеческого голоса!

Еще плохо сознавая, что я делаю, я устремился на юг. Как муравей, я карабкался в диком ландшафте только что рожденной новой поверхности земли. Одного страстно хотелось мне — скорее уйти от гор и от этого страшного места. Инстинкт гнал меня прочь.

Позади остался рубеж, граница двух государств в диких горах, где все разрушено страшным землетрясением.

Один день мне пришлось жестко пострадать от голода, холода и жажды. Но я упорно уверял себя, что не могут быть слишком далеки жилища, и люди, и вода… Нужно идти, нужно заставить себя идти. А потом я действительно вышел к людям. Сперва заметил большое овечье стадо, потом пастухов, а потом те показали мне дорогу в кишлак.

Здесь на юге, за горным хребтом, весна уже была в разгаре. В садах, обрамленном высокими тополями, доцветал урюк, на лозах винограда завязались грозди. Обильные всходы хлопка зеленели вдоль системы оросительных каналов. Сам кишлак, состоящий из глиняных мазанок, утопал в садах, на узких улицах лежала тень деревьев, в арыках щедро бежала вода.

У контрабандистов я достаточно обменял советских рублей на персидские туманы, чтобы без проблем добраться до Тегерана. Что же касается документов, то у меня не было никаких, кроме советских. Но их вполне достаточно.

После революции и до сего дня Персия охотно принимает русских беженцев. Из гуманитарных соображений. К тому же, как правило, мигранты на территории Ирана не остаются, а перебираются в Европу и США. Впрочем, документы с меня здесь никто не спрашивал. Персидского языка я не знал, но тут в приграничье нашлись люди, понимающие туркменский. А учитывая, что в Иране уже лет пятьсот правит азербайджанская династия шахов Сефевидов, а азербайджанский — это тоже тюркский язык, то с общением у меня на территории Персии не должно возникнуть проблем. Так как тюркский здесь язык начальства.

Впрочем, и русский многие персы знают. До революции было принято, чтобы персидские гастарбайтеры толпами приезжали в императорскую Россию на заработки. Оттого персидские консульства, обслуживающие своих граждан, были открыты во многих русских городах. И после гражданской войны многие белые офицеры получили персидские документы, что вырвало их из кровожадных лап ЧК.

В кишлаке я купил б/у ватный халат и чалму для дальнейшего путешествия. Не стоит дразнить гусей, чтобы меня лишний раз принимали за «ференджи» (европейца). И так же хурджины для еды и воды. Нанял проводника и трех лошадей чтобы тот доставил меня в Мешхед. Этот крупный город отсюда недалеко, а там имеется железная дорога, по которой я без проблем доберусь в Тегеран. Рельсы были проложены по путям движения древних племен…

Три дня пути, и мы въехали в священный Мешхед. Крупный торговый узел и перевалочный пункт на пути в Среднюю Азию и Индустан, центр исламистского благочестия, исламистской «науки».

На окраинах это был довольно цивилизованный город, с заметными европейскими элементами, бьющими в глаза. Везде — дома с большими окнами, много воды в арыках, тенистые ряды сильных тополей, акаций, карагачей. Но вдали, над вершинами деревьев, поднимались высокие купола мечетей и закругленные головы вышек минаретов. Ночами, когда страшный ветер «теббад» вздымает песчаную и соленую пыль и делал мрак непроглядным, в небе поднимается спасительное зарево нефтяных факелов, пылающих на вершине минарета, чтобы указать путешественникам дорогу.

Даже сейчас всюду в городе клубилась едва заметная пыль. Я видел, как в неподвижном воздухе за идущими людьми оставались длинные, низкие облачка, золотистые и прозрачные в солнечных лучах. Мельчайшие чешуйки земли порхали, как видимая часть воздуха, и медленно, неохотно оседали вниз.

Дома с окнами по фасадам, высокие деревья, прозрачные решетки оград…

Предместья кончались. Далее находилась стена старого города. Она была построена из глинистого грунта. Выбитые зубцы, осыпающиеся боевые башни — бурджи, глубокие, почти до самого основания, бреши. Стена мешхедской крепости была изувечена временем, а не таранами и пушками завоевателей. Перед ней все было утыкано надгробьями. Каждый древний город окружается кладбищами.