Люди молчали, им не о чем было разговаривать между собой. У них не было общих мыслей, которыми они могли бы поделиться. Двое из них получили деньги за работу — они обязались проводить третьего чужака, путешественника, до границы и указать ему путь за рубеж.
Обещая все хорошо исполнить, проводники-контрабандисты торжественно поклялись Аллахом, рассветом, десятью ночами, всем великим и единственным и приходящей ночью. Клянясь, они вкладывали свои руки в руки нанявшего их человека. Таковы формула и ритуал нерушимой клятвы. Путник был уверен в своих проводниках и мог положиться на то, что запас продовольствия и топлива, оставляемый в рабате на случай, если непогода заставит его вернуться, никто не тронет.
Несколько дней тому назад этот путник пришел с севера. В кишлаке он был принят по обычаю, как гость, у которого не спрашивают имени и цели прихода, пока он сам не назовет их. О чем говорил пришелец с главой кишлака, аксакалом, старший проводник узнал, только когда его позвали, — чужой искал дорогу за рубеж, в Персию, и аксакал согласился помочь ему. Естественно, не бесплатно.
Целая жизнь прошла с тех черных дней, когда русские «белого царя» и люди персидского шаха обустраивали новую границу между своими владениями. Потом сюда пришли Советы. С тех пор изменились караванные пути, но аксакал, старый человек, помнил горные тропы и знал, кому поручить путника. Аксакал сказал проводнику: «Этот человек говорит, что хочет уйти в Персию и он хорошо оплатит твой труд».
Золотые слова! Каждый труд следует вознаграждать. Теперь путник близок к своей цели. Дальше он пойдет один. Разбойников-туркмен в Персии не любят.
«Что суждено этому человеку? — думал старик. — Ждет ли его жизнь, или смерть? Кто знает? Разве кто-нибудь из живых читал книгу судьбы? Никто…»
Дым горящего терескена легко уносился в дыру над очагом. Вода быстро закипела в медном, насквозь черном от давней сажи кумгане, но чай был невкусен. На высоте перевала вода начинала кипеть при температуре около восьмидесяти градусов и больше не нагревалась, поэтому путешественники и не пробовали сварить себе рис для плова— они знали, что твердые зерна не разварятся и за целые сутки. Рис — пища жителей долин и предгорий, но не тех бродяг, кто бродит по хребтам Копет-Дага.
Трое людей насытились привезенным с собой холодным вареным мясом и черствыми лепешками, легли и скоро заснули. Вокруг рабата рвался ветер, метал снег и песок, шуршал, стонал и выл дурным голосом. Где-то вдали загремело…
Лавина?
Старший проводник поднялся, поправил терескен в очаге, вслушался, покачивая головой с длинными редкими волосами на остром подбородке худого морщинистого лица. И снова в горах прошла лавина. Едва заметно дрогнула земля…
Горы были неспокойны…
Наутро лица всех троих почернели — не от дыма очага, но от давления. Потому, что ночи на больших высотах бывают тягостны. Глянув один на другого, они смолчали. Что тут скажешь?
Все вместе они сложили в углу рабата оставляемые путнику скудные запасы и заботливо завалили их большими камнями. Вьюки сделались легкими, и младший проводник один седлал лошадей. Старший в это время показывал и объяснял путнику, как тот должен идти дальше один.
Рассказывая о дороге, проводник почти не прибегал к словам. Обходился жестами. Расстояния он изображал числом поднятых пальцев, повороты обозначал движением согнутых под углом ладоней. Путник должен был дойти до реки и переправиться на другой берег. Тряся пальцами и чуть прищелкивая языком, старик изобразил стремление бурной воды.
Жестикуляция, редко подчеркиваемая отдельным коротким словом, служила непередаваемой манере контрабандиста рассказывать о местности, так он привык. Бессознательно подражая забытому искусству древних мимов, актеров старинной пантомимы, старик как бы лепил руками, и его немой рассказ печатался в сознании и памяти слушателя, как ясная рельефная карта.
Своими жестами проводник переходил реку, — он сказал «об», что значит по-персидски вода, — проникал в долины, карабкался по кручам и шел уже там, за границей. Наконец он чуть слышно, нехотя произнес: «кишлак», присел, изображая окончание пути, и выпрямился. Всё. Остальное его не касалось. Он свою работу выполнил.
Не теряя времени, путник вышел из хижины. Перед ними лежала безотрадная каменная пустыня. Повсюду — скалы, мертвые галечные поля, перепутанные острые хребты с рваными позвонками. В чистой пустоте неба над обледенелыми вершинами висели перистые полоски облаков. Стало совсем светло, но солнце все еще не могло взойти, прячась внизу, под горами. От мерзлых камней веяло мертвенным холодом. Чужеземец стал спускаться вниз, держа путь на юг.
В это время старый проводник торопил лошадей, направляясь на север. Теперь животные были свободны от груза и на них было удобно ехать верхом. Солнце, наконец, встало в небе, и ветер внезапно стих. Сделалось тепло, и все стало обычным. Но отчего-то жутко было старику. Он чувствовал большую беду. Интуитивно, словно животное. Лошади тоже вели себя беспокойно. Место на перевале явно стало плохим, почему-то дурным стало место — вот что! Скорее прочь отсюда: день встал недобрый, и час наступает недобрый.
О человеке, оставленном на перевале, проводник уже забыл. Старика давило предчувствие огромной беды, грозящей ему самому и его любимому младшему сыну, который умеет так хорошо петь, и его дорогим лошадям. Скорее, скорее бежать отсюда — злой час стремительно подступает! Дьявол-Эблис, ломающий горы, затевает свою возню в темных ямах преисподней…
И верно, в ущельях гудело и ухало, под ногами чуть вздрагивала земля. Землетрясение приближалось неотвратимо…
Перед этим я, ничего не подозревая, беспечно шел вниз. В стороне, на другом перевале я заметил белые домики пограничной заставы. Где-то километрах в десяти. А там погранцов словно на барбоске блох.
Но в горах прямых путей не бывает. Даже если я сейчас любезно решу подождать советских пограничников, они будут в обход пробираться ко мне целый день. К тому же я уже в Персии, где у них нет никакой юрисдикции. И ждать я никого не собираюсь…
Я же не потерявшийся мальчик Витя, из объявления в московском ГУМе, который потерялся и теперь ждет маму у главного фонтана?
Дороги здесь не было, тропа умерла на каменистой осыпи, и где было ее продолжение — неизвестно. Белые кости животных, разбросанные там и сям, были единственными свидетелями прежних путей.
Мне было ступать нелегко, воздух высокого плоскогорья был слишком редок, чтобы человек мог позволить себе свободу быстрых движений. Тотчас же сердце напоминало о себе мучительно-быстрым биением. Грудь требовала воздуха, и ничем не удавалось утолить эту ненасытную жажду: ни поднимая плечи, ни растягивая, сколько хватало силы, сделавшиеся тесными ребра. Одно помогало — частый отдых.
Я немного знал режим пешехода в горах и не боялся припадков удушья — они кончались после короткой передышки, и можно было вновь двигаться дальше. Дорогу мне указывали три скалистые вершины — две справа и одна слева.
Прошел час. Потом другой. Много раз, по мере движения солнца, ветер менял направление. Налетали внезапные шквалы, полные снежной пыли и острого песка, потом вновь прорывалось неожиданно жаркое солнце.
Я миновал небольшое плоскогорье и теперь сползал вниз по осыпи. Спуск был крут и тяжел, но дышать становилось все легче. Уже ушли назад три путеводных горных пика, сменившись двумя другими.
Иногда я скользил и падал, хватаясь руками за что попало. Срывались камни и скачками мчались вниз. Один камень сбивал с места другой. Вся поверхность осыпи принималась греметь, морщиться, течь. Такие места местные называли «тарахташ» — гремящие камни.
Я не особо боялся такого движения камней. Хотя порой мне казалось, что вся осыпь готовится ожить и смолоть меня в беспощадной громаде. Скорее бы достигнуть поворота, где можно будет расстаться с предательской дорогой… После каменной реки рубеж должен быть близок.
Наконец я увидел внизу под собой стремнину настоящей реки. Рожденная невдалеке, она была маловодна и от пены казалась белой, как вата хлопчатника. Ледяная вода была еще холоднее, чем воздух, и над рекой стлался легкий туман.
