Ровно без одной минуты семь Мойзеш в сопровождении двух ищеек Кальтенбруннера входил в министерство иностранных дел на Вильгельмштрассе. В небольшом кабинете их ожидали заместитель министра иностранных дел фон Штеенграхт и господин фон Альтенбург.

— Вы принесли с собой документы Цицерона? — спросил господин фон Штеенграхт.

— Они здесь, — ответил Людвиг, указывая на свой объемистый портфель.

— Разрешите мне, пожалуйста, взглянуть на них.

Куча совершенно секретных английских документов перешли к новому хозяину. Просматривая снимки один за другим, Штеенграхт затем передавал их Альтенбургу.

При этом оба они качали головами, говоря вполголоса, как в свое время фон Папен:

— Невероятно… невозможно!..

Затем они объявили Мойзишу, что, по мнению министра иностранных дел, Цицерона им подсунули англичане.

— На первый взгляд, — сказал фон Штеенграхт, снова перебирая фотографии, — документы кажутся подлинными. Взгляните-ка на этот!

Он протянул гостю из Анкары снимок документа с подробными сведениями о конференции в Касабланке. Документ принадлежал к числу тех, которые были доставлены Цицероном в последний раз.

— Подлинность этого сообщения, — продолжал фон Штеенграхт, — мы можем подтвердить, так как у нас есть полные сведения о конференции. Откровенно говоря, я не могу поверить, чтобы англичане дали нам в руки такие важные материалы просто как приманку. Этот документ кажется мне самым настоящим. Он не дает оснований сомневаться, что ваш источник действительно имеет прямой доступ к сейфу английского посла. Но лишь небу известно, как это ему удаётся. Должно быть, это удивительный человек.

— Конечно, он не обычный восточный слуга, — сказал Людвиг, — и незаурядный человек. В конце концов, для англичан это не ново. Разве личный слуга королевы Виктории, индиец, по прозвищу «Великий Бабу», не контролировал весь документооборот королевы? И не подписывал сам половину документов, чтобы королева не перетруждалась? Цицерон знает, чего хочет, полон решимости и, судя по тому, что я уже знаю о нем, кажется исключительно умным и осторожным.

— Итак, вы верите в него? — спросил фон Альтенбург. — Я хочу сказать, вы полностью исключаете возможность того, что его подсунули нам англичане?

— Да! Но я не могу этого доказать. Во всяком случае, теперь.

Фон Штеенграхт медленно положил снимки обратно в папку.

— Вы больше ничего не можете сказать нам? Вещдоки, свидетели, показания, документы?

Мойзиш отрицательно покачал головой. Фон Штеенграхт и фон Альтенбург встали.

Первый, бросив быстрый взгляд в сторону навязчивых спутников атташе по культуре из Анкары, сказал:

— Министр иностранных дел очень сожалеет, что не сможет принять вас сегодня. Документы и фотопленки останутся здесь. Вы должны быть готовы явиться к министру по первому его требованию. Я полагаю, мы сможем застать вас в отеле «Кайзерхоф» в любое время?

Беседа была закончена. Теперь стало совершенно ясно, почему Мойзиша не принял сам Риббентроп.

По затемненной Вильгельмштрассе Людвиг, вместе с моими двумя спутниками, вернулся в расположенный неподалеку отель «Кайзерхоф». Там он и остался, наконец, наедине со своими мыслями.

Два дня спустя Мойзиш получил приказание срочно явиться на Беренштрассе, 16, к советнику Ликусу. Там находилось одно из зданий министерства иностранных дел.

Когда он пришел туда, ему объявили, что его немедленно хочет видеть сам министр. По пути с Беренштрассе до министерства Ликус дал Людвигу несколько советов. Риббентроп, сказал он, в плохом настроении и очень недоволен поведением Кальтенбруннера. Что касается секретных документов, то министр иностранных дел уже просмотрел их. Он всё ещё убежден, что это ловушка.

— За последнее время, — продолжал Ликус, — министр стал относиться ко всему с ещё большим подозрением, и это доставляет нам массу неприятностей. Мне кажется, было бы разумно по возможности не противоречить ему.

В заключение дружески настроенный к собеседнику старый Ликус предупредил, что министр всё ещё помнит случай со Спеллманом и никогда Мойзишу его не простит.

Этот случай произошел два года назад.

Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили в войну, президент Рузвельт послал архиепископа Спеллмана со специальным заданием в союзные и нейтральные страны. Конечно, архиепископ был в то время не просто высшим духовным лицом католической церкви США — он пользовался личным доверием президента. Поручение, данное ему, очевидно, государственным департаментом, имело чрезвычайно важное политическое значение.

В то время ещё можно было добиться заключения мира путем переговоров. Так думали по крайней мере работники германского посольства в Анкаре, хотя фон Папен хорошо знал, что союзники никогда не пойдут на переговоры с Гитлером и что в самом Третьем Рейхе должны были бы произойти коренные изменения, прежде чем это могло бы оказаться возможным.

Фон Папен, конечно, понимал, что эти изменения означали бы конец нацистского Третьего Рейха и начало новой Германии, готовой добровольно отказаться от территорий, приобретенных нечестным путем. Фон Папен прекрасно отдавал себе отчет и в том, что единственное, что можно было сделать в тот момент, действуя очень осторожно, — это установить неофициальную связь с союзниками.

Визит Спеллмана в Анкару представлял прекрасную возможность для установления такой связи. Фон Папен, сам убежденный католик, знал архиепископа лично. Но при сложившихся обстоятельствах германскому послу встречаться с представителем Рузвельта было совершенно невозможно.

Случилось так, что в это время в Турции находился один немец-католик, знаменитый юрист и ученый, который был достаточно важным лицом, чтобы вести эти неофициальные переговоры.

Поскольку посол не мог участвовать в таком деликатном деле, то именно Мойзишу пришлось предпринять необходимые шаги, чтобы устроить тайную встречу между архиепископом и юристом.

Возможно, это был случай ускорить окончание войны и таким образом избавить человечество от излишнего кровопролития и страданий. Но Риббентроп каким-то образом узнал о подготовке переговоров и положил всему конец с той беспощадностью, с какой умел поступать только он. Встреча так и не состоялась.

А Людвиг потом долго мучился неизвестностью: отзовут ли его в Германию, чтобы предать суду за государственную измену и, может быть, даже расстрелять, или все обойдется благополучно.

Вот эти неприятные воспоминания и охватили Мойзиша теперь, когда он сидел в автомобиле и слушал предостережения Ликуса.

«Итак, министр ничего не забыл, — размышлял Людвиг. — Если вдобавок он захочет выместить на мне свою ненависть к Кальтенбруннеру, встреча едва ли окажется приятной».

Лестницу, ведущую к кабинетам руководителей, устилал толстый ковролин теплого желтоватого оттенка. Пока они по бесконечным коридорам шли к приемной Риббентропа, Ликус дал приятелю ещё один совет:

— Ради бога, постарайтесь не упоминать имени фон Папена. Риббентроп ненавидит его. Я часто видел, как он совершенно терял самообладание, если кто-нибудь хорошо отзывался о фон Папене.

После такой моральной подготовки Мойзеша ввели на расправу в кабинет Риббентропа. С ним вошел и Ликус, — как оказалось, один из немногих сотрудников, пользовавшихся в то время доверием министра иностранных дел. Они были старыми друзьями, если только можно употребить такие слова по отношению к Риббентропу. Во всяком случае, они когда-то вместе учились в одной школе.

Людвиг не видел Риббентропа уже несколько лет, и министр показался ему сильно постаревшим. Когда они вошли, министр встал, но не вышел из-за стола и, по-наполеоновски скрестив руки, уставил на Мойзиша свои холодные голубые глаза. Перед нами был человек, который отвечал за внешнюю политику Германии и, как говорят, однажды сказал: «В истории я буду признан выше Бисмарка».

Хотя с этим утверждением Риббентроп промахнулся. В историю он вошел как большой обманщик. И явный мошенник. Как раз в 1943 году в Германии отмечали десятилетний юбилей прихода Гитлера к власти. И заодно десятилетие Риббентропа на посту министра иностранный дел.