Мусульмане-боснийцы ненавидели как сербов, так и хорватов. Но теперь оказались со всех сторон зажаты чужими территориями. К тому же, проигравших никто не спрашивал. Эту территорию бывшей австрийской империи забрали себе победители.

Македонцы ощущали себя болгарами и охотно бы вошли в состав Болгарии, но сербы удерживали их силой оружия. Словенцы привыкли держаться в стороне. Албанцы и венгры чувствовали себя чужаками на чужом пиру.

Хуже всего получилось с Черногорией. Эта страна оказалась единственной державой-победительницей, которая исчезла после Первой мировой войны. Причем, по-скотски. И Сербия, и Черногория в ходе войны оказались оккупированы австрийской армией. Но черногорцы сохраняли русофильские настроения, тогда как сербы, профессиональные предатели, уже перебежали к англичанам. И с благословения последних, сербская армия, содержавшаяся в лагерях беженцев на Корфу, первыми добралась до Черногории и в свою очередь оккупировала эту страну. Насильно включив в состав Югославии.

Напрасно князь Никола Черногорский, проживающий в Париже, ожидал, что союзники вмешаются в этот беспредел. Союзники сделали вид, что так и надо.

Даже американский представитель демонстративно сетовал, что репарации Германии, приходящиеся на долю Черногории, ему отдавать буквально некому. «Да вот же я!» — восклицал князь Никола. «Кто я?» — невозмутимо говорил американец. — «Товарищ, не мешайте работать! Охрана, выведите этого субъекта из зала!»

Понятно, что, когда англичане были на коне, это лоскутное государство имело право на существование. Но сейчас Югославия сменила ориентацию, и является верным союзником Германии. В то время как англичане сохранили свои позиции в этой стране. И держат на крючке слишком многих из ее руководителей.

И в любой момент хитрые островитяне могут разыграть свои карты и устроить переворот в свою пользу. Естественно, что после этого Югославия автоматически развалится. И слишком многие уже это понимают. В югославском посольстве ходили настроения «хватай мешки, вокзал отходит!»

В посольстве я держался раболепно и был на хорошем счету. Так как, помня уроки домомучительницы разыгрывал из себя механического слугу, бездушного и холодного робота, совершенный механизм. И это все ценили. Ближе к зиме я позволил себя переманить американцам.

А уж там мне пришлось впахивать всерьез. Так как я стал личным кавасом военного атташе, полковника Класса. Я был человеком, способным лишь выполнять приказания других. Человеком, который мыл машины, подавал коктейли, готовил ванны для привлекательных женщин, читал переписку хозяина и мог быть за малейший проступок моментально уволен.

С людьми из советского посольства я встречался еще пару раз. И давал им полный расклад событий в Европе. Впрочем, мне пока не доверяли. Считали, что я даю реальную информацию, чтобы более удачно поссорить немцев и русских. Я понимал, что до июля 1941 года мне особо верить не будут. А может и до конца 1941 года. Гравера мне пока СССР не предоставил. Хотя и обещал. Зато за представленные сведения я получил из Советского Союза несколько заготовок под клише. Из цинка, покрытого хромом.

А гравер у нас уже был. И активно работал над матрицей. С бумагой вопрос уже решился, и мы заготавливали листы впрок. Краску уже тоже раздобыли. Французы пока никуда не уехали. А куда им деваться? Кругом война, а тут они укрываются от мобилизации. А там на них уже претендует как правительство Виши, так и самозванный генерал Де Голль.

Армянских рабочих эмир Надир тоже нагнал уже достаточно. А надо сказать, в это время в Турции был большой спрос на квалифицированных рабочих. И постоянные поставки хлопка и полотна курдский главарь тоже сумел организовать. Так что перспективы — радужные.

Из американского посольства я хотел до 22 июня 1941 года перебраться в германское. Вот только как это сделать, чтобы не прослыть «летуном»? Пришлось разыгрывать из себя комическую фигуру несчастного героя-любовника.

Служба у американского военного атташе полковника Класса, позволила мне отлично познакомиться с различными сторонами деятельности дипломатического корпуса. Именно здесь меня научили, как ходить по скользкому паркету. Класс был хорошим семьянином. Его жена, молодая и красивая женщина, играла в покер и занималась садоводством. Со мной она держалась запросто, но для нее я был только кавасом. Якобы, испугавшись своих чувств к жене Класса и боясь в один прекрасный день потерять из-за этого работу, я решил уйти сам. Американец с пониманием отнесся к моей щекотливой проблеме и дал мне прекрасные рекомендации.

Так к апрелю 1941 года я стал кавасом в немецком посольстве. Надо сказать Советам я своевременно слил информацию о плане Барбаросса и предупредил, что первый срок нападения в СССР является апрель. Но спрогнозировал, что вступление Германии в войну с Грецией, в качестве помощи Муссолини, вызовет переворот в Белграде. Англичане постараются ударить германским войскам в тыл и раскачают обстановку в Югославии.

Но немцы за 20–25 дней сломят всякое сопротивление мятежных сербов. Конечно, поле этого эксцесса Югославия развалится на части. В качестве главной силы в предстоящей войне против СССР теперь от лица южных славян выступит Хорватия. А новый рубеж для плана Барбаросса −22 июня 1941 года. Как только германцы покончат с Грецией.

Надо мной Советы лишь посмеялись. Забывая, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Вскоре мне удалось устроиться в дом к советнику немецкого посольства Енке, жена которого была сестрой самого Риббентропа. В домашних, растянутых трикотажных штанах и майке, обнажающей далеко не атлетическую фигуру, советник совсем не был похож на грозного эсэсовского офицера.

В личной резиденции господина Енке я проработал с апреля 1941 по ноябрь 1942 года. В общем-то, никаких дополнительных сведений мне от немцев не было нужно, я и так прекрасно знал наперед, что будет, но не смог удержаться от глупой бравады. Без всяких угрызений совести стал тайком интересоваться перепиской хозяина, личной и служебной. А стоит раз влезть в чужие дела — и это становится страстью.

Сначала сфотографировал одно или два письма с одной единственной целью — похвастать перед Варданяном, показать ему, насколько свободно я себя чувствую в доме Енке, несмотря на войну. С этой же целью я сфотографировал себя в гостиной Енке в его отсутствие на диване с газетой в руках. Это несколько повысило мои акции в глазах советского резидента.

Но этим я поставил все дело под угрозу, так как из советской разведки текло, как из дырявого ржавого ведра. Не было ни одного секрета, который бы не стал известен заинтересованным лицам на стороне.

22 июня 1941 года, ровно в 4 часа утра, началась война. Наши потом утверждали, что это событие произошло внезапно, без объявления войны. На самом деле, многочисленные предупреждения игнорировать не получалась даже самым благодушно настроенным начальственным гражданам, так что боевую тревогу в полночь наш Генштаб вынужден был объявить.

К сожалению, в частях ее просто отложили под сукно. За редким исключением. Это была ночь с субботы на воскресенье. Начальство в основном выпивало и было не в том состоянии, чтобы принимать какие-либо решения. Или просто дрыхло и его не стали будить.

Что же касается объявления войны, то тут немцы провели необходимые процедуры. 4 утра в Белоруссии это 5 утра по Москве. В 5–10 немецкий посол попросил о срочной встрече. В 5–30 он уже сообщил, что это никакая не провокация, а настоящая война. Пока Сталину доложили, пока он созвал срочное совещание генералитета. В 5–45 началось совещание у Сталина, которое с перерывами продолжалось весь день, до самого вечера.

На официальном приказе Жукова о начале войны с немцами, написанном после первого этапа совещания у Сталина, стоит время 7–15. Немцы немного схитрили, не без того, но один час времени особо не должен был сыграть решающей роли. При том, что начальству еще ночью доложили о полной боевой готовности в войсках по тревоге. К несчастью, готовность эта оказалась только на бумаге. Да в фантазиях нашего руководства.