А потом турок сел на диван рядом со немцем. Очевидно, чувствуя себя как дома, он попросил у куратора сигарету.

— Расскажите мне о смерти вашего отца, — сказал Людвиг, протягивая ему портсигар.

Почему-то турок курить не стал. А вертел сигарету между пальцев.

— Рассказывать-то нечего, — ответил он. Настроение его сразу же изменилось: из жизнерадостного он превратился в угрюмого. — Вообще я не люблю говорить об этом. Почему вы так упорно расспрашиваете о моей личной жизни? Быть может, это немецкая привычка, но мне она совсем не нравится.

— У меня нет ни малейшего желания вмешиваться в ваши дела — просто мне было приказано расспросить вас. В Берлине по вполне понятной причине стремятся иметь больше сведений о человеке, который снабжает их такой ценной информацией. Они хотят знать, что вы собой представляете и каковы мотивы ваших действий. Можете называть это немецкой педантичностью, но уверяю вас, тут не праздное любопытство.

— Как бы вы ни называли этот странный интерес, он мне не нравится. Баста! Шабаш! Моя личная жизнь вас не касается. Я вам не слуга и не обязан отвечать на подобные вопросы. Я рискую жизнью, доставая вам документы. Вы платите за них. Этим дело и должно ограничиться. Я не вижу оснований делать для вас что-то ещё. Мы с вами не собираемся становиться лучшими друзьями и дружить семьями. Кроме того, мне, может быть, вовсе не хочется говорить о своем прошлом. И мне надоел ваш постоянный немецкий идиотизм. Не умеете работать — давай, до свиданья. Я не люблю иметь дело с идиотами! Я не люблю, когда ветер гордости и высокомерия проникнет в некоторые бритые головы и люди начнут искать смуты.

— Я был бы самым последним человеком, если бы пытался заставить вас делать это. Я не знал, что смерть вашего отца связана с какой-то тайной. Однажды вы упомянули, что его убил англичанин, и меня заинтересовали подробности.

— Его застрелили, и тут нет никакой тайны. Это был несчастный случай, который произошёл на охоте. Моего отца наняли загонщиком, и глупость одного дурака-англичанина стоила ему жизни. Но кому дорога жизнь бедного албанца! И это все что вас интересует сейчас? Когда каждая собака в Турции знает, что ваша хваленная операция «Цитадель» на «Полтавском выступе» терпит сокрушительный крах? Как будто русские заранее знали все планы германского командования? Как будто кто-то в германском генштабе сливает русским секретные документы? Вот бы чем заняться германской разведке! Но вместо этого она почему-то собирает слухи о личной жизни жителей Анкары. Браво!

Немец насупился. Критики он не любил. А на Полтавском выступе действительно все планы нацистов переломить неблагоприятное течение войны проваливались. Германские солдатики, сверхчеловеки, побежали назад. До Днепра. Немцев гнали все дальше на Запад. Если все пойдет так и дальше, то не пройдет и полутора лет как Германии придется капитулировать. А может и еще раньше.

Они расстались не очень довольные друг другом.

Зато материалы Цицерона оказались бомбой. Там находились планы высадки союзников на континент. В Дьеппе. В течение ближайшего месяца-двух.

Сколько в Берлине не ломали копья о достоверности информации Цицерона, не отреагировать на такие сведения немцы не могли.

Летняя резиденция Гитлера «Бергхоф».

«Как же он стар! — брезгливо окинул взглядом сухопарую сутулую фигуру фельдмаршала Рундштедта фюрер. — Могу ли я выигрывать сражения, полагаясь на опыт подобных старцев, пусть даже согбенных в боях?»

— Рундштедт, вы только что оттуда… Мы доверяем вашему опыту и вашей интуиции. Мне известно, что у вас неплохая фронтовая разведка. Уверены ли вы, что в ближайшее время нам следует ожидать высадки? Если да, то когда и где это может произойти?

Уводя фельдмаршала по дорожке небольшого парка, Гитлер краем глаза заметил Еву Браун. Она вышла вслед за ними, но остановилась на лестнице, чего-то выжидая. Только что прошел дождь. Рыхловатая каменистая почва горы Оберзальцберг, на вершине которой располагалась ставка «Берг-хоф», жадно впитывала в себя тонкие, цвета серовато-молочной жидкости ручейки.

Отмытые от высокогорной пыли стебли травы на аккуратно выкошенных газонах искрились под оживающим солнцем миллиардами миниатюрных радуг. Адольф почувствовал, что, воспринимая эту красоту, Ева смотрит ему вслед с упреком ребенка, которому пообещали показать сказочные уголки этой горной страны, но, обманув, не взяли с собой.

— Что же вы молчите, Рундштедт? — нервно поторопил он фельдмаршала, слишком аккуратно обходящего лужи.

Когда командующий войсками на Западе явился к нему с докладом, Гитлер ограничился лишь общими словами по поводу дел и настроения и тотчас же предложил пройтись. А на замечания Рундштедта о том, что идет дождь, небрежно бросил: «Вот и прекрасно. Дождь в Альпах», — и велел адъютанту принести плащи — для себя и фельдмаршала.

— Трудно поверить в то, что объединенные войска союзников станут откладывать высадку на неопределенное время, — любой, даже самый бойкий доклад Рундштедта всегда напоминал старческое ворчание.

Но теперь, недовольный последождевой ревматической прогулкой, он старался быть особенно невнятным. — Мы ведь понимаем, что их торопят не столько собственные амбиции, сколько фантастические успехи русских. — Фельдмаршал при этом не таясь взглянул на фюрера. Об успехах русских в его присутствии говорить было не принято.

— Да, их торопят успехи русских! — великодушно пришел ему на помощь Гитлер, вновь оглядываясь на застывшую у входа рядом с часовым женскую фигуру.

Часовой при этом не поленился отойти чуть в сторону, дабы не оказаться слишком близко к «мутер-фюрерше», как потихоньку начали называть здесь в последнее время Еву Браун.

— События на востоке не могут не торопить их, заставляя думать о том, что, в случае слишком заметного продвижения большевиков, им уже абсолютно ничего не достанется от германского пирога. Поэтому не стесняйтесь, фельдмаршал. Это я должен стесняться говорить об успехах русских, имея таких полководцев, как Роммель, Клюге, Шернер, Модель…

— О себе умолчу, — ввернул старик, хотя фюрер вовсе не думал называть его фамилию. — А об остальных скажу: это действительно имена, достойные истории.

Герд фон Рундштедт остановился у края лужайки и задумчиво смотрел на окрестные вершины, небольшие постройки резиденции, под которыми скрывались подземные убежища… Воздух в горах был упоительно свеж и прохладен. Вот только время начиналось такое, что фельдмаршалу уже стало не до горных красот и упоительных вздохов.

— На том, предполагаемом нами, направлении союзники разворачивают новые части. Появились десантные корабли. Но скопление живой силы и техники пока что настолько незначительно, что невозможно представить себе, чтобы, имея такое сосредоточение боевых средств, англо-американцы решились на форсирование Па-де-Кале и штурм нашего побережья.

— То есть вы уверяете, что нам не следует опасаться высадки объединенных сил союзников?

— По крайней мере в ближайший месяц.

— Если бы они подарили нам целый месяц!

— Не решатся.

— Но вы говорите о высадке в районе Па-де-Кале, — уточнил Гитлер. — Забыв при этом, что противостояние по обе стороны Английского канала распространяется на сотни миль.

— Мы, в частности фельдмаршал Роммель, предпринимаем меры на всем протяжении французского и бельгийского побережья. Но существуют наиболее реальные участки. В то же время обязан сообщить вам, мой фюрер, что при действительно массовой высадке противника мы окажемся перед сложной проблемой авиации и резервов.

— Разведка предлагает нам сосредоточиться на районе Дьеппа, — небрежно бросил фюрер. — Только умоляю Вас, сделайте все аккуратно. Не спугните дичь.

В это время на британском острове уже хорошо знакомый нам незадачливый глава спецназа Великобритании Маунтбэттен как раз замыслил десант, который потом оценивался весьма противоречиво — рейд на Дьепп. Закончившийся полным крахом.

Кто-то считает злополучный рейд самой бездумной мясорубкой Второй мировой войны, устроенной английскими бездарными генералами; а официальная пропаганда упорно твердит, что без генеральной репетиции под Дьеппом не было бы операции «Оверлорд» и высадки союзников в Нормандии. Что же произошло в действительности?