Посла, Енке и представителя германской разведки очень интересовали некоторые технические вопросы, касавшиеся самих условий фотографирования.

Прежде всего, как мог простой слуга каким-то образом получить доступ к столь секретным документам?

Имел ли он помощника? Был ли кто-нибудь ещё из английского посольства посвящен в это дело?

Как Цицерон фотографировал документы?

Выбирал ли он наиболее интересные?

Если последнее предположение верно, то чем объяснить, что некоторые из полученных немцами документов были очень важными, другие же имели сравнительно небольшую ценность?

Фотографировал ли он в самом английском посольстве или в каком-нибудь другом месте?

Каковы мотивы действий Цицерона, кроме его очевидного стремления заработать деньги?

За что он так сильно ненавидел англичан, как он сам это утверждал, то, как же ему удалось заручиться таким доверием британского посла?

Почему он настаивал, чтобы ему платили в долларах — валюте, сравнительно редко встречающейся в Турции и, конечно, гораздо менее ходкой, чем золото или фунты стерлингов?

Логично было бы предположить, что, когда он решил заняться этой работой, он надеялся на поражение англичан или, может быть, даже ожидал его. Но поражение это привело бы к обесценению валюты союзников. Почему же тогда он так настаивал на долларах?

Все эти вопросы Мойзиш тщательно записал, чтобы позже выяснить их у Цицерона.

Постепенно, в течение всего периода работы с источником, агент вполне правдоподобно ответил на большинство из них. Лишь в одном пункте разведчик уличил его во лжи. Это случилось, когда Мойзиш спросил Цицерона, почему в разговоре с ним он пользуется французским языком, на котором говорит очень плохо (!!!), тогда как, будучи слугой посла Великобритании, он должен был свободно говорить по-английски. Агент упорно отрицал, что говорит по-английски. Мойзишу показалось это странным и маловероятным. Позже его подозрения оправдались — Цицерон явно солгал немцу.

Все это было более чем странно.

Неделя промелькнула незаметно.

Ровно в двенадцать разведчик пошел в сад, к сараю. Цицерон был уже там. Он встретил Мойзиша, как старого друга, спросил, все ли в порядке и одобрены ли документы, доставленные им в прошлый раз. Немец успокоил агента.

Когда они пришли в кабинет атташе по культуре, разведчик сразу запер дверь на ключ. Цицерон принял те же меры предосторожности, что и в доме Енке, — отодвинул в сторону длинные гардины и убедился, что их никто не подслушивает. Мойзиш позволил ему все это проделать.

Казалось, агент никуда не спешил. Немец сел за письменный стол, а турок на приготовленный для него стул напротив. На столике сбоку стоял графин с виски и лежали сигареты. Кухарка-турчанка атташе по культуре навестила днем одну из своих подруг в английском посольстве и обменяла три бутылки рейнвейна на бутылку шотландского виски. Как говорят шотландцы: «Может это виски и чистое, но его я пить не буду, так как привык к своему горлодеру».

Цицерон вальяжно налил себе виски, а затем молча положил на письменный стол пачку фотографий и две катушки фотопленки. Немец взял их и запер в ящик письменного стола. Теперь нужно было как объяснить азиату, что в данный момент у него нет денег в американской валюте, но что они в ближайшем будущем будут присланы из Берлина. Разведчик немного беспокоился, как агент воспримет это. Обычно ведь, нет денег — нет товара.

Но турок резко прервал разглагольствование немца:

— Ничего, шестьдесят тысяч долларов за фото и эти две фотопленки вы отдадите мне в следующий раз. Вы ведь сами заинтересованы, чтобы я был доволен. Я доверяю вам и приду ещё раз.

Немцу приятно было сознавать, что его слово, слово Мойзиша, стоит шестьдесят тысяч долларов. Теперь разведчик почти не сомневался, что агент больше верил в ценность своего товара, чем в обещания какого-то малоизвестного ему атташе по культуре.

Людвиг выпил за здоровье турка, и тот очень любезно ответил на его тост.

— Вчера ночью я был просто поражен техническим совершенством вашей работы, — сказал разведчик, переходя на тон непринужденной беседы. — Вы работаете один или у вас есть помощник? Но как бы вы ни работали, совершенно очевидно, что вы прекрасный фотограф.

— Я уже много лет занимаюсь фотографией. Мне никто не помогает. Я делаю все сам.

— А где вы это делаете — в посольстве или где-нибудь ещё?

— Прямо в посольстве, конечно… Разве документы такой важности могут покинуть кабинет посла?

— Меня очень интересует, как вы фотографируете и когда?

— Мне кажется, что Вы слишком любопытны. Для нищего немца. Разве недостаточно того, что я доставляю вам документы? — спросил турок, внезапно раздражаясь. — Может быть, я расскажу вам когда-нибудь об этом, только не сейчас.

Было ясно, что сегодня атташе по культуре ничего больше от собеседника не добьется. Уходя, агент попросил Мойзиша достать ему новый фотоаппарат.

— Я фотографировал немецкой «Лейкой», — сказал он, — которую взял у одного приятеля. Но скоро я должен буду её вернуть. Достаньте мне другую, самую обыкновенную. Хорошо, если бы её прислали из Берлина, потому что кто-нибудь, возможно, ведёт учёт фотоаппаратов, продаваемых здесь, в Анкаре.

Очевидно, он все продумал. Но его рассказ не удовлетворил Мойзиша — тот так и не узнал, как именно он работает. Но пока оставалось только поверить, что агент работает один и что никто ничего об этом не знает.

Цицерон пробыл у Мойзиша почти до двух часов ночи.

— Когда мы снова увидимся? — спросил немец.

— Я позвоню вам, когда у меня будет что-нибудь новенькое, но в немецкое посольство больше не приду. Это слишком рискованно. А риск в нашем деле лучше исключить. Мы встретимся в старой части города на какой-нибудь темной улице. У вас, конечно, есть своя машина?

Мойзиш утвердительно кивнул головой.

— Лучше было бы установить место встречи сегодня же вечером. Надо выбрать такое место, где вам не нужно будет останавливаться. Вы просто будете ехать потихоньку, с потушенными фарами. Доехав до условленного места, откроете дверцу машины, а я вскочу в нее. Если на улице будет ещё кто-нибудь, сделайте вид, что не замечаете меня, обогните квартал и захватите меня, когда улица будет пуста. Хорошо бы прямо сейчас поехать в город и установить место нашей встречи.

— Вот ещё что, — продолжал турок, когда немец уже хотел отправиться за машиной. — На случай, если наш разговор по телефону будет подслушан (всякое случается в наши военные дни), я всегда буду называть время на двадцать четыре часа позже того, которое действительно имею в виду. Если, например, я говорю, что ожидаю вас на игру в бридж в такое-то время восьмого числа, то это будет означать, что я жду вас в это же время седьмого. Так я буду чувствовать себя в большей безопасности.

Да, кажется, он в самом деле все продумал. Мойзиш пошел за машиной, а Цицерон остался в кабинете. Случилось так, что собственный старый «Мерседес» разведчика находился в это время в ремонте и он попросил машину на время у своего друга.

Это был большой новый «Опель», похожий на многочисленные американские автомобили, на которых ездили члены дипломатического корпуса. Через несколько дней Мойзиш купил эту машину — для тайных целей разведигры она оказалась очень удобной. Днем же он продолжал ездить на своем стареньком «Мерседесе», который уже хорошо знали в Анкаре.

Когда в эту ночь Мойзиш подъехал на «Опеле» к посольству, Цицерон сел на заднее сиденье и тщательно занавесил окна. Следуя его указаниям, разведчик вел машину по темным улицам старой части города. Наконец, он велел остановиться у пустыря между двумя домами.

— Здесь будет пока место наших встреч, — сказал агент.

Мойзиш постарался запомнить это место. Оно находилось недалеко от перекрестка, и его легко было найти. Цицерон снова проявил большую проницательность.

— А теперь не отвезете ли вы меня в английское посольство?

— Куда? — тупо переспросил немец.