Пояс я нацепил на себя под пиджак, пачки денег рассовал по карманам, вещи принайтовал веревкой к багажнику велосипеда, свечку, покапав воском, прицепил на кожух переднего колеса, а палку бросил. После чего потащил велосипед к выходу из подземелья.
Выбравшись из подземелья, я выбросил огрызок свечи, сел на велосипед и поехал прочь из развалин. Река Мургаб за тысячелетия всегда смешалась, из-за вращения земли, на запад. Сейчас я в развалинах одного из старых городов, а мне нужно пробираться на юго-восток и пересечь долину Мургаба. А там и Байрам-али, и многолюдный Мары, расположенный в 30 км. И сам Мургаб, который желательно пересечь по мосту.
Все это сделать будет затруднительно. Если не поторопиться. Пока меня не объявили в розыск. Как я уже говорил, аресты у нас в СССР происходят в атмосфере строжайшей секретности. Никто не дает никакой лишней информации. Слухи, конечно, расходятся, но не моментально.
Прибывшие в город энкавэдэшники уже мертвы. За исключением водителя, который обычно крутит баранку и особо лишней информацией не владеет. Конечно, милиционеры из горотдела теперь в курсе моих неприятностей, но пока они прибывают в уверенности, что все под контролем. Группа ведет преследование. И болтать лишнего они не будут.
Свидетелей гибели группы захвата не имеется, так как за два-три километра ничего не видно. Если милиционеры и бросятся на поиски, то в первую очередь будут искать в пустыне своих пропавших коллег, а на меня у них просто не дойдут руки. И активисты, привлеченные к моим поискам утром, обложены подписками о соблюдении режима секретности, и, кроме уже сделанного, ничего не предпримут. И будут держать рот на замке. Конечно, это не значит, что мне можно глупо попадаться.
Но риск в моем случае неизбежен. Так что я миновал Байрам-али севернее. Держась в трех километрах от города. И для маскировки намотал на голову чалму. Теперь издалека меня никто не опознает. Люди привыкли, что я брожу по окрестностям с длинным пинцетом для ловли змей. И сачком. А теперь я в чалме и на велосипеде. Ничего общего с моим прежним образом. Тем более, это ранним утром людей в округе не водилось. Глаз наблюдателя раздражало любое движение. Сейчас начинается рабочий день, так что прохожих и проезжих на дорогах уже достаточно. И я смешаюсь с толпой.
Миновал город я въехал в него с противоположной стороны. Решил попробовать убраться из города по железной дороге. И теперь ехал к станции, используя второстепенные улочки. Милиционеров по дороге не встретил, а жителей об арестах не информируют. Не зачем им знать об особенностях работы наших органов правопорядка. Меньше знают — крепче спать будут.
Далее я нагло вперся на станцию и, предварительно сняв чалму и засунув ее в узел, направился сразу к поездной бригаде. Конечно, на станции всегда дежурит милиционер. И он может попытаться меня арестовать. Вот только имеются определенные нюансы.
Во-первых, он здесь один. А я тоже вооружен. Во-вторых, об моих неприятностях пока знают только городские милиционеры. И они меня активно ловят. Но они еще не знают, что я уже ушел от погони, сбросив хвост. И думают, что все под контролем. И информацию обо мне дальше не распространяют. А держат под замком. Потом, когда поймут, что я утек, то раструбят на весь белый свет. Но пока не будут выносить сор из избы. А милиционер из линейного отдела проходит по другому ведомству. Железнодорожному. И наверняка пока ничего не знает. А если что-то и знает на уровне слухов, то их тут хорошо выдрессировали выполнять прямые приказы, а не разглагольствовать. Инициатива наказуема…
В-третьих, я часто езжу по железной дороге. И уже здесь примелькался. Можно сказать сойду здесь за своего. Другана и корефана. При этом, для железнодорожной милиции я всегда пребываю в статусе невидимки. Так как часто вожу с собой живых ядовитых змей. И милиционер ко мне не приблизится за любые коврижки. А по наработанной годами привычке отвернется в сторону.
Так здесь и произошло. Милиционера я не заметил, и он меня тоже. С поездной бригадой за деньги я быстро договорился, что они добросят меня до Мары. Зайцем. Сам я проедусь в кабине паровоза, а мои вещички и велосипед полежат в тендере с углем. Я сразу забрался в кабину и не отсвечивал. А через полчаса мы выехали.
Что за прелесть. Эти железные дороги! Вместо того, чтобы крутить педали целый день, за сорок минут я преодолел тридцать километров, даже не устав. Перед Мары, по моей просьбе состав притормозили. Я залез на тендер с углем, подал помощнику машиниста велосипед, а сам забрал вещи. Затем спустился на подножку паровоза, бросил вещи и спрыгнул сам. Приземлившись на ноги, я быстро побежал рядом с поездом, пока помощник машиниста не всучил мне велосипед. После этого, дыша как астматик, я отстал. Подобрал вещи и переоделся. Надо путать след.
Мары я миновал с юга, чтобы солнце находилось у меня со спины и било любопытным наблюдателям в глаза. Впрочем, никто здесь не знает, что меня необходимо ловить. Пока власти не всполошились. Но осторожность никогда не помешает.
Ближе к реке, я углубился в город выбирая для передвижения опять второстепенные улочки. Пока не выбрался к мосту через Мургаб, который миновал без помех. Вроде ничего особенного не делал, но от нервного напряжения пропотел, как пахарь в борозде. Ух! Дальше направился к выходу из города, стараясь избегать людных мест. Пока все шло неплохо.
Предзнаменования обещали мне благополучный и удачный путь. Ни одна женщина, ни одна черная кошка, не пересекла моей дороги, и надо мной в синем небе чертил широкие круги большой орел.
После Мары я двинулся на юго-запад. Оставив в стороне дорогу на Ашхабад. Здесь равнина уже была полностью лишена деревьев. Через четыре часа, мерно крутя педали, я покинул Мургабский оазис. Теперь дело пойдет проще. Население Туркмении расположено в основном на востоке. В плодородном Мургабском оазисе. Бывшем древнем царстве Маргиана. Здесь в долине Мургаба, достаточно воды и плодородные почвы.
Еще достаточно много людей живет на северных склонах Копет-Дага, где с гор стекает достаточно ручьев. Там же расположена и новая столица страны — Ашхабад. На торном пути из Персии. Куда сейчас англичане гонят колонны грузовиков с товарами для Страны Советов. Еще имеется Красноводск — главный порт на Каспийском море.
Вот, собственно, и все. Каракумского канала имени Ленина пока нет и большую часть страны занимает безлюдная пустыня Каракумы. Черные, то есть страшные, пески.
Поэтому на границе Мургабского оазиса я купил хурджин и заправил его водой. Вода в этих местах — синоним жизни. На главных тропах между Мары и Ашхабадом или старым Геок-Тепе теоретически должны быть колодцы для караванов, но на практике эти колодцы обвалились и высохли, вода имеется только там, где кочующий с баранами туркмен остановится на долгое время, сам углубит и расчистит колодец и поддерживает, пока ему нужно, воду в нем.
Но мне на главных тропах лучше не появляться. А пользоваться второстепенными. Где вода — большая редкость. Никогда не стоит пренебрегать осторожностью и хитрыми уловками.
Поэтому приходилось всегда везти с собой воду. Пятилитрового хурджина мне, возможно, хватит на три-четыре дня. Велосипед же пить не просит.
По пустыне вьются едва заметные в песках тропы, проложенные с незапамятных времен проходившими караванами. Где почва глинистая — тропа глубокая и узкая, как желоб, оттиснутая верблюжьими лапами; где песчаная там ветром наносятся груды легкого песка, сметаются следы, и приходится ориентироваться по белеющим скелетам, священным деревцам с подвязанными цветными тряпочками и по верблюжьему и бараньему помету. Слава богу, что сейчас только 26 февраля, продолжается календарная зима, так что зной меня не сильно допечет. Поеду с некоторым комфортом.
В этой голой, выжженной солнцем, безводной пустыне, где лишь иногда на горизонте проносились стада пугливых диких куланов и сайгаков, высоко в воздухе парили орлы, я повстречал кочующий лагерь пастуха-туркмена. Кочевники как-то живут и в этой своеобразной бедной природе и даже любят её. На поясе пастуха, как и у всех местных мужчин, пчак — национальный нож с узкой ручкой и широким, бритвенной заточки клинком. Такие ножи годятся не только для того, чтобы порезать чурек, распустить дыню или перехватить горло обреченно оцепеневшему барашку…
