Пока я мыла посуду и насухо вытирала серебряные тарелки, ложки и вилки, хозяин со слугой о чём-то шептались.

Я ждала, что Килби уйдёт к себе подремать, но вместо этого слуга вдруг затеял чинить свои сапоги, пристроившись в уголочке с шилом и дратвой.

На мой взгляд, сапоги были в полном порядке, и старик больше зевал, чем колол шилом, но поговорить с хозяином мне не удалось. Во время прогулки Килби вдруг тоже решил прогуляться и тащился за нами, как привязанный.

Всё стало окончательно ясно, когда вечером я повела господина Элейва в спальню, чтобы уложить и привязать, и Килби ни с того ни с сего увязался за нами. Понёс наверх поленья. Якобы, для того чтобы с утра разжечь камин.

И возился с этим камином столько времени, что я успела бы разобрать его по камням и сложить новый.

Лёжа в своей постели, я поняла, что господин Элейв обезопасил себя. Прикрылся стариканом, как щитом. И это было вдвойне обидно.

На следующий день всё повторилось. Килби не отставал от нас ни на шаг, и не ушёл даже во время урока. Сидел в углу, скрестив на груди руки, и смотрел на меня прямо и угрюмо, как старый и верный пёс.

Прошёл и этот день, потом следующий, и следующий…

Господин Элейв был так же добр со мной, так же терпеливо объяснял историю, географию и арифметику, но… Но больше не прикасался ко мне. Не брал за руку, не трепал по голове. И это было ещё хуже, чем если бы он выставил меня за дверь.

Прошла неделя, и однажды во время урока, пока я переписывала из книги имена королей, правивших тысячу лет назад, раздался тоненький присвистывающий храп. Это Килби не выдержал и уснул, прислонившись к стене и вытянув ноги.

Я перестала писать, и господин Элейв это понял, потому что услышал, что перо перестало скрипеть о пергамент.

Некоторое время мы молчали, но колдун не разбудил слугу, и тогда я осмелилась заговорить.

- В-вы б-боитесь м-меня? – спросила я, снова начиная заикаться.

- Нет, - ответил колдун.

- Т-тогда… - тяжело начала я новую фразу.

- Боюсь не тебя, - перебил он. – Боюсь себя.

Мне стало трудно дышать. В груди всё свело судорогой, и сердце сжалось в крохотный комочек, а потом словно взорвалось, и ему сделалось тесно в груди.

Добрый, не жадный… И ещё благородный.

Впервые я назвала господина Элейва благородным. И вдруг поймала себя на мысли, что думаю это слово не как «рождённый в знатном и древнем семействе», а как «добрый, честный, не способный на подлые и низкие поступки, настоящий герой».

Рука колдуна лежала на серебряном подлокотнике кресла, совсем рядом с моей, но он, конечно ж, этого не видел. Я чуть подвинула руку и коснулась мизинцем его мизинца – несмело, но уже с надеждой.

И хотя всё прекрасно поняла – что там за страхи могут быть у взрослого, сильного мужчины, да ещё колдуна – всё равно спросила:

- Почему боитесь?..

Тонкое похрапывание Килби было и кстати, и некстати. На душе у меня было одновременно и страшно, и радостно. И стало ещё радостнее, когда рука господина Элейва дрогнула в ответ на моё прикосновение, и он точно так же, как я, шевельнул мизинцем, погладив мой палец – медленно, словно тоже с опаской. А Килби продолжал сладко спать. Старый соня. Ему даже ворон ловить никто не доверит.

- Мне трудно говорить об этом с юной, неискушённой девушкой… - прошептал колдун, и я вдруг увидела, что он краснеет.

Небеса святые! Я впервые видела, чтобы мужчина краснел от смущения, а не от злости или выпивки.

- Просто пойми меня правильно… - он ещё попытался что-то объяснить, краснея ещё мучительнее и сбиваясь на каждом слове. – У мужчин свои желания… И для них всё проще… А я совсем не святой, девочка… А у тебя впереди вся жизнь… И всё открыто для тебя…

Он волновался, по-настоящему. Ему было неловко, и стыдно, и я не смогла этого выдержать. Снова потянулась к нему, снова хотела поцеловать в губы…

Но в это время дверь неожиданно распахнулась, впустив стылый холодный воздух по ногам. Я рывком обернулась, господин Элейв вскочил и громко и грозно спросил:

- Кто здесь?

Килби встрепенулся, всхрапнув, и едва не упал на пол, потеряв равновесие.

Через порог шагнула женщина, закутанная в меховой плащ. Топнула красивыми меховыми сапожками, вышитыми по краю золотой тесьмой и жемчугом, откинула с головы капюшон и посмотрела на меня в упор.

Мачеха господина Элейва была красивой – светлой, со светлыми глазами, а эта женщина была прекрасна совсем другой красотой.

Блестящие золотисто-карие глаза, густые чёрные, как уголь, ресницы, и брови – как две тонкие полоски соболиного меха. Лицо у неё было бледным, почти не разрумянившимся на морозе, но черты были тонкими, как у статуи ангела в нашей церкви.

- Это я, не пугайся, - сказала она, обращаясь явно не ко мне, но продолжала рассматривать меня.

Господин Элейв с присвистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, но в ответ ничего не сказал. Опёрся ладонями о столешницу, чуть наклонился вперёд и словно задумался.

Килби запоздало вскочил, непонимающе хлопая со сна глазами. Потом заметил женщину в меховом плаще – нахмурился, открыл рот, закрыл, потом поклонился и суетливо побежал навстречу.

- Проходите, проходите в дом, госпожа, - забормотал он, закрывая дверь за новой гостьей. – Поближе к огню, а то совсем продрогли… Вы пешком, что ли шли?.. Дорогу-то перемело, по лесу не проедешь…

- Да, пешком, - ответила женщина, даже не взглянув на него.

Она прошла к камину, сняла рукавицы и бросила их на то место, где только что сидел Килби. С рукавиц на подушку, которую старик подкладывал для мягкости, сразу подтаял снег, а женщина протянула руки к огню, и… продолжала рассматривать меня.

- Это она? – спросила гостья, и опять явно обращалась не ко мне.

- Сильвия, поднимись к себе, прошу тебя, - сказал господин Элейв так, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.

- Зачем же утруждать бедную женщину? – пожала плечами гостья. – Давай мы поднимемся к тебе. Я не привыкла вести разговоры… - тут она оглянулась, - в кухне.

- Давай поднимемся, - согласился колдун. – Иди за мной.

Он пошёл к лестнице, нашёл рукой перила, начал подниматься.

Женщина направилась за ним, по пути мазнув по мне взглядом, но сразу же пренебрежительно отвернувшись. Этот взгляд резанул меня, как ножом.

Вслед за женщиной тянулся ароматный шлейф. Будто запахло свежей лавандой посреди зимы.

Лаванда…

Очень нехорошее предчувствие охватило меня после этого тонкого, нежного запаха. Так подходившего к холодной красоте гостьи.

Было слышно, что колдун и женщина поднялись на второй этаж, что стукнула дверь…

Я сорвалась с места так быстро, что Килби не успел меня остановить – только что-то зло прошипел. Но я уже взбежала по ступеням, на цыпочках промчалась по коридору, юркнула в свою комнату, передвинула задвижку, чтобы старику не вздумалось заглянуть ко мне, и уже привычно вскарабкалась на спинку стула, приникнув к отверстию в каменной стене.

Насчёт старикана я не ошиблась – почти сразу в мою дверь дёрнулись, но она была заперта, и слуга отступил, а я затаила дыхание, подсматривая и подслушивая.

Мне были видны камин и темноволосая женщина, стоявшая рядом. Она сбросила меховой плащ, и теперь осталась в чёрной длинной накидке поверх черного платья – красивого, богатого. Платье было чёрное, но сверкало серебром и золотом, как звёздная ночь. И ещё было много драгоценных украшений - ожерелье, золотые цепочки, броши на каждом плече...

Поленья в камине почти прогорели, потрескивание становилось всё тише и слабее.

- Тебе придётся самой подкинуть дров, - услышала я голос господина Элейва. – Как понимаешь, я это сделать не смогу.

- Мне достаточно того тепла, что есть, - сказала женщина с кривой усмешкой, больше похожей на гримасу, и добавила: - А она хорошенькая. Правда, рыжая, и глаза злые, но у неё белое милое личико. Круглое, как тарелка. Герда сказала, ты подобрал ее в трактире? Или она сама себя предложила?