Но он не делал. Был со мной неизменно добр, ласков. Никогда не ругал, если я сбивалась, рассказывая то, что должна была выучить наизусть… Иногда рассказывал что-то сам – обязательно что-то интересное, даже смешное, и смеялся, когда я пыталась шутить.
Только этого было мало. И с каждым днём моё терпение таяло, таяло… Как вот эти льдинки в ладонях.
Во время учёбы Килби, обычно, оставлял нас вдвоем. Сам он либо расчищал дорожку от двери к колодцу, либо дрых у себя в комнате. Но я была рада, что он такой соня. Пусть спит. Так кажется, что мы с господином Элейвом одни во всём доме. Во всём лесу. Или даже на всём свете.
Однажды я прочитала легенду о царе Мидасе, который выпросил у богов дар превращать в золото всё, к чему прикоснётся. Глупый царь не сообразил, что теперь не сможет ни есть, ни пить, и опомнился лишь когда превратил в золотую статую любимую дочь, которую захотел обнять.
- Получается, это не дар, это проклятие, - сказала я задумчиво, дочитав историю до конца. – Но Мидас искупался в реке Паткол и освободился от проклятия. Почему не освободитесь вы?
- Есть такие проклятия, которые не смоешь и кровью, - ответил мне господин Элейв. – Читай дальше.
Но я не хотела читать про давно умерших людей. По крайней мере, не сейчас. Сейчас я хотела кое-что выяснить.
- У вас именно такое проклятие? – продолжала расспрашивать я. – Которое не смывается? Но какой злодей вас проклял?
- Почему злодей… - он слабо усмехнулся. – Ты не думаешь, что я сам совершил злодеяние, за которое был абсолютно справедливо проклят?
- Нет, только не вы! – у меня даже мысли такой не возникло. - Вы не могли совершить ничего плохого.
- Ты очень молода и очень доверчива, - сказал он. – Не все такие, как кажутся.
Вот, опять он про молодость и глупость. Потому что доверчивость – это всё равно, что глупость.
- Вы – именно такой, каким кажетесь, - возразила я. – Я это чувствую, я знаю. Уверена в этом.
- Ни в чем нельзя быть уверенным. И ни в ком, - сказал он. – Но в одном можешь быть уверена – я никогда не причиню тебе вреда. До самой смерти. И всё, что я делаю, это только ради твоего блага.
- Почему вы мне помогаете?
У меня забилось сердце. Сейчас он скажет, что любит меня… Или хотя бы, что я дорога ему. Не просто же так болтают, что он взял меня в любовницы. Зачем ещё девушка нужна мужчине?
- Потому что на свете есть справедливость, - сказал он загадочно. – Что бы там кто ни говорил.
Но мне не было дела до справедливости. Я смотрела на него. Смотрела, как движутся его губы, когда он говорит, и думала совсем о другом, а вовсе не о вселенской справедливости.
- Кстати, ты опять перестала заикаться, - заметил он.
- Всегда заикалась, сколько себя помню, - ответила я.
- Но сейчас ты говоришь ровно и чисто. Почему?
- Не знаю, - сказала я, но прекрасно знала – почему.
Заикание всегда пропадало, когда я смотрела на его губы. Как сейчас.
- Подумай, почему такое происходит, - настаивал он. - Может, когда ты переставала заикаться, ты злилась? Или, наоборот расслабилась?
Мы сидели рядом, наши кресла стояли рядом. Наши колени почти соприкасались. А его рука лежала на серебряном подлокотнике, в дюйме от моей руки. Я держала на коленях книгу и думала совсем не о заикании.
- Подумай, - господин Элейв чуть наклонился ко мне, и тут я просто подалась к нему навстречу и прижалась губами к его губам.
Как-то так получилось, что я сразу же позабыла все наставления «дочек» относительно поцелуя.
Наверное, это тоже была магия. Какая-то особая магия, от которой в серебро превращались не плоть и кровь, а душа. Потому что в груди у меня всё тонко-тонко зазвенело – как серебряные листья на ветру. Только звон получился не холодным, а тёплым. Спро сите, как звон может быть тёплым? Клянусь, не знаю! Но он согревал изнутри.
У меня всё просто запылало в груди, потом в животе, потом ещё ниже… Загорелось лицо, руки задрожали…
Сама я тоже задрожала, и вдруг почувствовала, что моя дрожь передалась и господину Элейву.
Моя рука лежала у него на груди, и я ощутила, как он содрогнулся всем телом. И ещё он вздохнул…
Скажете, что все дышат? Да, все. Но этот вздох – он был особенным. Он был тяжёлым, прерывистым, как будто на пределе сил.
От этого вздоха у меня внутри что-то перевернулось. И закрутилось волчком. И в голове стало пусто-пусто.
- Подожди, - шепнул вдруг господин Элейв, и я услышала его и послушно замерла.
Он чуть отстранился. Совсем чуть-чуть.
Потом поднял руку, осторожно коснулся пальцами моей щеки, провёл по коже до губ, остановился…
- Не делай так больше, - шепнул он, но руку не убрал, продолжая касаться меня.
- Почему? – спросила я тоже шёпотом.
- Потому что… - тут ему понадобилось перевести дыхание, - Сильвия, я ничего не требую от тебя.
- Вы так добры ко мне, и я всего лишь хочу…- зашептала я, уже понимая - что-то не так.
- Именно поэтому не делай так больше, - повторил он всё так же, шёпотом. – Не хочу причинить тебе зло.
Какое зло? Разве он может причинить зло? Он самый добрый… И самый щедрый…
Пальцы его всё ещё касались моих губ, но это прикосновение было не началом. Я чувствовала, понимала, что это – прощание. Сейчас он уберёт руку, и всё закончится. Может, я ему не нравлюсь? Он же не видел меня…
- Я красивая, - сказала я тихо. – Многие об этом говорили.
- Я верю, - сказал он ласково, продолжая нежно гладить мои губы. – Потому береги свою красоту для единственного мужчины. Того, кто назовёт себя твоим мужем.
«А вы не назовёте?», - хотела я спросить, но он меня опередил, будто услышал мои мысли прежде, чем я успела их додумать.
- Я – не тот мужчина, можешь мне поверить, - ответил он на мой невысказанный вопрос.
- Почему? – у меня защипало в глазах и закололо в носу, так бывает, когда хочется заплакать.
- Просто поверь мне, - господин Элейв убрал руку и отстранился от меня.
Моя рука скользнула по его груди, упала на подлокотник, я опомнилась и села, съёжившись в своём кресле.
Некоторое время мы молчали, глядя каждый перед собой. Я видела раскрытую книгу на своих коленях, господин Элейв… Нет, я не знала, что видел он своим мысленным взором.
- На сегодня урок закончим, - произнёс он, наконец. – Я пойду к себе. Скажи Килби, чтобы не беспокоил меня.
Сказать Килби… чтобы не беспокоил… Это намёк, чтобы я не беспокоила?
Колдун поднялся, пошёл по лестнице наверх, потом я услышала, как негромко стукнула дверь его комнаты.
Я тут же сорвалась с места, взбежала по лестнице следом, влетела в свою комнату и забралась на стул, заглядывая в отверстие воздуховода. Если увижу, что господин Элейв опять… снова сам себя… Тогда я пролезу к нему в спальню даже если он запрётся. Через замочную скважину просочусь!
Но в комнате колдуна было тихо. И его самого я не видела.
Наверное, он сел на кровать.
Я ждала, ждала, ждала! Изнывала, прижимаясь щекой к холодной каменной стене, заглядывая то одним глазом, то другим, но ничего не изменилось.
Тихо. Ужасно тихо. Обидно тихо.
Я спустилась, когда у меня от неудобной позы заболели мышцы, а из комнаты колдуна по-прежнему не долетело ни звука.
* * *
До обеда я провела несколько скверных часов, не зная, что будет дальше. Но в полдень колдун вышел из комнаты. Как обычно я накрыла на стол, как обычно все расселись по своим местам – и Килби снова начал ворчать, что я жгу слишком много дров, а зима ещё толком даже не началась. Господин Элей снова одёрнул его. Я поставила на стол котелок, налила в чашки вкусный наваристый суп и вложила в руку колдуну ложку.
Вроде бы как обычно, но… но я чувствовала, что всё не как обычно. Надо поговорить. Надо обязательно поговорить. Сказать… хоть что-то сказать. Как только Килби уйдёт, я сразу скажу господину Элейву… Ещё не знаю, что скажу, но обязательно найду нужные слова.
