Грун сказал: барьер. Древняя магия, встроенная в камни, наследие его предков, о котором он почти забыл. Она пробила браслет. Не сняла, но пробила. И попыталась уйти. Барьер отбросил её, как муху, ударившуюся о стекло. Если бы она была чуть ближе к центру заклинания, её бы разорвало.

Она могла умереть.

Из-за него. Из-за того, что он держал её в клетке. Из-за того, что не сказал о барьере. Из-за того, что думал, будто цветы и книги могут заменить свободу.

Он стоял на стене и смотрел, как солнце медленно выползает из-за гор. Небо на востоке наливалось алым, и этот цвет напоминал ему кровь, что он пролил за свою жизнь. Кровь врагов. Кровь друзей. Кровь тех, кого он казнил по долгу короля. И теперь едва не пролитая кровь той, кого он…

Кого он любил.

Он впервые позволил себе это слово. Не в мыслях. Мысли были слишком быстры, слишком уклончивы. Он произнёс его вслух, тихо, в пустоту:

— Я люблю её.

Слова унесло ветром. Но они остались где-то внутри, тяжёлые и острые, как камни. Он любил её. Не как трофей. Не как сокровище. Не как пленницу. А как женщину, которая молчала с ним, которая плакала о нём, которая спасла ему жизнь и едва не погибла, пытаясь вернуть себе свободу.

И если он действительно любил её, то он должен был отпустить.

Это решение созрело не за одну ночь. Оно росло в нём давно, с того самого дня, когда она забилась в угол, а он разбил руки о стену. С того вечера у камина, когда он рассказал ей о волчьей яме. С той минуты, когда она выбила отравленный кубок из его рук. Всё это время он знал где-то глубоко, что однажды настанет момент, когда он должен будет выбрать: её счастье или своё.

И он выбрал.

Когда совсем рассвело, он спустился со стены и пошёл в восточную башню.

Она не спала.

Лежала в постели, глядя в стеклянный купол, и её лицо было бледным, но спокойным. Когда он вошёл (после тройного стука, как всегда), она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни надежды. Только ожидание.

Он подошёл к кровати и сел на край Его пальцы дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы она не заметила. Но она, конечно, заметила.

Его лицо было серым от усталости. Глаза красными, словно он не спал всю ночь. Он смотрел на неё и молчал.

Молчание длилось долго. Слишком долго.

— Я знал, — сказал он наконец.

Она расширила глаза и посмотрела на него.

— Знал, что ты попытаешься. Рано или поздно. Я ждал этого. — его голос был тихим, без упрёка — Ты нимфа. Ты не можешь жить в клетке. Даже если клетка красивая. Даже если в ней есть небо.

Он опустил голову.

— Я хотел дать тебе свободу. Когда-нибудь. Когда закончится война. Когда Совет успокоится. Когда я найду способ снять браслет, не причинив тебе вреда. Но ты не могла ждать. И я не виню тебя.

Она смотрела на него, и её сердце сжималось. Он не злился. Он не обвинял. Он просто констатировал факт, и от этого было ещё больнее.

— Барьер, — прошептал он — Я должен был сказать тебе о барьере. Это древняя магия, встроенная в камни замка ещё моими предками. Она не пропускает никого, кто пытается покинуть пределы без моего разрешения. Даже если бы ты сняла браслет, ты не смогла бы уйти.

Он поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её волос.

Она впервые видела его таким. Не грозным королём. Не сломленным мужчиной у камина. Просто смертельно уставшим человеком, испуганным, беззащитным перед лицом того, что он не мог контролировать.

— Я думал всю ночь, — начал он, глядя не на неё, а куда-то в сторону — О тебе. О нас. О том, что случилось. И я понял: я не могу больше держать тебя здесь.

Она молчала. Но её зелёные, как весенняя листва, глаза стали ещё шире.

— Я думал, что смогу сделать тебя счастливой, — продолжал он, и каждое слово давалось с трудом, словно он вытаскивал их из груди голыми руками — Думал, что цветы и книги, стеклянный купол и деревья в кадках заменят тебе дом. Я был глуп. Ничто не заменит свободу. Ничто не заменит небо, которое не заперто в раму. Ничто не заменит лес, который нельзя потрогать.

Он замолчал, подбирая слова.

— Ты чуть не погибла сегодня ночью. Из-за меня. Из-за того, что я держал тебя здесь. Если бы барьер был чуть сильнее, тебя бы не стало. И я бы… — Его голос сорвался. Он откашлялся и продолжил: — Я бы не пережил этого.

Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

— Я отпускаю тебя.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шумит за окном.

— Грун нашел заклинание, — сказал он — Оно снимет браслет. Это больно, но не опасно. Ты сможешь уйти. Я дам тебе охрану, они проводят тебя до границы. Я дам припасы, карту, всё, что нужно. Ты доберёшься до дома.

Она смотрела на него, и её лицо было неподвижным, как маска. Но в глазах что-то дрогнуло. Что-то, чего он не мог понять.

— Я не прошу ничего взамен, — добавил он — Я не ставлю условий. Ты свободна. По-настоящему. Мы снимем браслет.

Король тяжело вздохнул и посмотрел на купол.

— Я должен был сделать это раньше, — сказал он — Но я боялся. Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что я тебя больше не увижу. Теперь я понимаю: это не важно. Важно, чтобы ты была жива. Важно, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье не со мной.

Он повернулся и пошёл к двери.

— Завтра утром я пришлю Груна, — сказал он, не оборачиваясь — Если ты решишь уйти, то он снимет браслет с помощью этого заклинания. Если решишь остаться… — он запнулся — …Тогда мы найдём другой способ. Вместе.

Дверь закрылась.

Лиара осталась одна.

«Я отпускаю тебя».

Он сказал это. Сказал и ушёл, не дожидаясь ответа. Он не просил её остаться. Не уговаривал. Не ставил условий. Просто отдал ей свободу, как дар, за который не ждал благодарности.

Почему же она медлила?

Почему она думала не о Роще, а о нём? О том, как он стоял на коленях у камина и рассказывал о волчьей яме. О том, как его руки дрожали, когда он поправлял ей одеяло. О том, как он сказал: «Я не знаю, что такое любовь. Меня никогда не любили».

Она думала о том, что за все эти недели он ни разу не причинил ей вреда. Что он дал ей небо, пусть стеклянное, но всё-таки небо. Что он разбил руки о стену, когда понял, что напугал её. Что он защищал её от Совета, от империи, от собственных вождей. Что он готов был пожертвовать королевством ради неё.

И теперь он жертвовал собой. Своим счастьем. Своей надеждой. Он отпускал её, потому что любил. Потому что её жизнь была для него важнее, чем его собственное сердце.

И она вдруг поняла: она не хочет уходить.

Не потому, что боится. Не потому, что не может. А потому, что здесь, в этом каменном замке, среди грубых орков и суровых гор, она нашла то, чего не искала. Человека, который видел в ней не трофей, не оружие, не диковинку. Человека, который видел в ней её.

Она не знала, любовь ли это. Она вообще не была уверена, что понимает, что такое любовь. Но она знала: когда он уходил, ей хотелось, чтобы он остался. Когда он говорил, ей хотелось слушать. Когда он страдал, ей хотелось утешить.

Когда Гарра пришла с завтраком, она застала Лиару не в постели, а у стола. Нимфа сидела, склонившись над листом бумаги, и что-то писала. Её пальцы, всё ещё слабые после ночного происшествия, выводили буквы медленно и старательно.

— Что ты делаешь? — спросила травница, ставя поднос.

Лиара подняла голову и показала ей лист. На нём было всего несколько слов, но они стоили больше, чем целые тома. Это были её первые слова, написанные на всеобщем языке, адресованные ему:

«Я остаюсь. Не ради земли. Ради тебя».

Гарра прочитала и её глаза наполнились слезами.

— Ты… Ты уверена?

Лиара кивнула.

— Он ждёт ответа, — сказала Гарра, вытирая глаза — Он там, в тронном зале. Сидит и смотрит в стену. Я никогда не видела его таким. Даже когда умирал его отец, он не выглядел так, будто его сердце вырвали из груди.

Лиара взяла листок и встала. Ноги ещё дрожали, но она заставила себя идти сначала медленно, потом всё быстрее. Гарра шла рядом, готовая подхватить, если она упадёт.