Он замолчал, глядя куда-то в пол. Его пальцы, что могли сжимать боевой топор, нервно теребили край перевязки.

— Я не умею делать иначе, — признался он, и в этих словах было больше уязвимости, чем в любом признании, которое Лиара когда-либо слышала — Меня не учили стучать. Меня не учили спрашивать. Мой отец говорил: «Король не спрашивает. Король приказывает. Если ты спрашиваешь, то значит ты слаб». — он горько усмехнулся — Я двадцать лет доказывал, что я не слаб. И вот теперь…

Он не закончил. Просто замолчал, и тишина была тяжелее любых слов.

Лиара смотрела на него. На этого огромного, страшного орка, который стоял в дверях и исповедовался, как преступник перед судьёй. Она видела, как ему трудно. Видела, как каждое слово даётся с боем. Видела, как его плечи, обычно расправленные и широкие, сейчас были сутулы, словно на них лежала невидимая тяжесть.

И какая-то часть в ней, которую она считала уже умершей, задавленной страхом и тоской, шевельнулась.

— Я хочу, чтобы ты знала, — снова заговорил он, и теперь его голос звучал твёрже, словно он принял какое-то важное решение — Я отдал приказ. Тебя переселят.

Лиара насторожилась. Переселят? Куда? В темницу? В подвал? Сердце пропустило удар. Ей вспомнились обрывки разговоров, подслушанных у дверей: Гарра говорила о Совете, который требовал казнить пленницу. Стражники шептались о том, что король слишком мягок и что старые вожди недовольны.

Может быть, это конец. Может быть, его терпение лопнуло, и теперь он решил избавиться от проблемы самым простым способом.

— Не в темницу, — поспешно добавил он, словно прочитав её мысли на лице — В другие покои. Лучшие. Больше. Светлее. С садом.

С садом? Она не ослышалась?

— Точнее, с зимним садом, — поправился он, и в его голосе проскользнула нотка, которую Лиара не сразу распознала. Гордость? Или, может быть, надежда? — Там стеклянный потолок. Как в оранжерее. Раньше это были покои моей матери. Она умерла, когда мне было три года, и с тех пор там никто не жил. Я приказал всё подготовить. Там деревья. Живые. Настоящие. И небо видно.

Он говорил быстрее, чем обычно, словно боялся, что она прервёт его или, хуже того, захлопнет дверь перед его носом. Или, может быть, снова забьётся в угол, дрожа от страха. От этой мысли его голос дрогнул.

— Тебе не обязательно выходить, — продолжал он, и теперь слова лились потоком, словно он репетировал эту речь много раз — Если ты не хочешь никого видеть, ты никого не увидишь. Еду будут приносить к дверям. Книги, какие захочешь. В библиотеке есть всё, и я прикажу переписать каталог на эльфийский, если нужно. Арфу я уже принёс. Она старая, но мастер говорит, что звук хороший. Может быть, ты играешь. Может быть, нет. Это не важно. Она просто будет там, если захочешь.

Лиара не верила своим ушам.

— И ещё, — он запнулся, словно следующее обещание давалось ему труднее всего — Никто не войдёт без стука. Ни слуги. Ни стража. Ни Гарра. Никто. Даже я не войду без твоего позволения. Я распорядился. Если кто-то нарушит приказ, то я лично отрублю ему руку.

Он сказал это так просто, так буднично, что у Лиары по спине пробежал холодок. Он говорил о насилии как о чём-то само собой разумеющемся, и в то же время обещал ей защиту от этого насилия. Обещал, что никто не посмеет вторгнуться в её пространство. Обещал то, чего она не имела даже в родной Роще: полную, абсолютную неприкосновенность своего убежища.

— Ты не обязана соглашаться, — тихо добавил он — Если хочешь остаться здесь, то оставайся. Я не буду тебя заставлять. Я больше никогда не буду тебя заставлять.

Она молчала.

Но её взгляд, который ещё вчера был полон ужаса, сейчас выражал совсем другое. В нём не было страха. Не было презрения. Не было даже настороженности. Было что-то новое, что-то, рождающееся прямо здесь, в полумраке дверного проёма, между огромным орком и хрупкой нимфой.

Любопытство? Да. Но не только.

Изумление. Вопрос. И, возможно, в самой глубине, крошечная, едва заметная искра чего-то, что можно было бы назвать надеждой.

Он кивнул скорее себе, чем ей. И уже повернулся, чтобы уйти, но задержался.

— Я знаю, ты хочешь домой, — сказал он, не оборачиваясь — Я знаю, что ты не выбирала этот замок. Эту жизнь. Этого… Меня. И я не могу вернуть тебе свободу, пока не могу. Есть вещи, которые сильнее меня. Политика. Война. Совет. Но я могу дать тебе то, что в моих силах. Пространство. Покой. Небо.

Он помолчал.

— Это не свобода. Но это всё, что у меня есть.

И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Даже засов не задвинул, просто оставил дверь незапертой. Словно хотел показать: отныне она не пленница. Или, по крайней мере, не совсем пленница. Границы её клетки раздвинулись, и в этих новых границах было место для чего-то, чего не было раньше. Для выбора.

Переезд состоялся в тот же день.

Гарра пришла помочь собрать вещи, хотя вещей у Лиары почти не было. Книги, что приносил король, несколько камешков, подобранных на подоконнике и отполированных до блеска, да засохший цветок. Цветок был тот самый, первый, лиловый колокольчик, который она сохранила как напоминание о том, что даже в каменном мешке есть место красоте.

— И это всё? — удивилась травница, оглядывая скудные пожитки — А я думала, вы, нимфы, любите красивые вещи.

Лиара промолчала, но уголки её губ чуть дрогнули. Да, нимфы любили красивые вещи. Их дома в Роще были полны резных фигурок, сплетённых из лоз узоров, картин, нарисованных соком ягод и пыльцой крыльев. Но здесь, в плену, она не могла создать ничего такого. Каждый раз, когда она пыталась сплести что-то из травинок, принесённых Гаррой, её пальцы замирали на полпути. Зачем украшать клетку?

Но теперь, глядя на корзину с книгами и цветком, она вдруг подумала: может быть, и в клетке можно жить, а не просто выживать?

Они поднялись по винтовой лестнице на два этажа выше. Гарра шла впереди, что-то рассказывая о замковых сплетнях, а Лиара следовала за ней, прижимая к груди корзину. На площадке между этажами она заметила широкое окно с чистыми стёклами, и на мгновение замерла. Внизу, во дворе, тренировались воины. Звенело железо. Ржали кони. Ветер трепал знамёна на башнях.

Мир был так близко. И так далеко.

— Пришли, — объявила Гарра, останавливаясь перед дубовой дверью с резным узором — Готова?

Лиара кивнула, и дверь распахнулась.

Она ожидала многого. Просторной комнаты. Красивой мебели. Может быть, даже деревьев в кадках. Но то, что она увидела, превзошло любые ожидания.

Покои были круглыми. Стены не серый камень, а светлый, почти белый известняк, мягко отражающий дневной свет. От этого всё пространство казалось наполненным сиянием, даже в пасмурный день. Высокие окна от пола до потолка выходили на три стороны, и в них были видны горы, настоящие горы, не искажённые мутным стеклом.

В центре стояла кровать, не громоздкое орочье ложе, способное выдержать вес тролля, а изящная, с резными столбиками, увитыми виноградной лозой. Полог из тонкой, почти прозрачной ткани струился вниз, как водопад. Рядом туалетный столик с серебряным зеркалом. У стен книжные полки, уже заполненные томами в кожаных переплётах. В углу арфа. Старая, с потёртой декой, но бережно настроенная и покрытая лаком.

И деревья. Живые, настоящие деревья в больших каменных кадках. Молодой бук с серебристой корой. Рябина с тяжёлыми гроздьями ягод. Карликовая ива, чьи ветви свисали до самого пола, образуя живой шатёр.

Но главное было над головой. Стеклянный купол.

Лиара застыла посреди комнаты, запрокинув голову, и просто смотрела. Высоко-высоко, за прозрачным стеклом, плыли облака. Настоящие, живые, подсвеченные закатным солнцем. Они были розовыми, золотыми, а кое-где тронутыми сиреневым, как лепестки ночных цветов. Где-то в вышине кружила маленькая чёрная птица, почти неразличимая на фоне облаков, но она была там, живая, свободная. Край купола обрамляли каменные, грубоватые, орочьи узоры, но в их геометрии было что-то успокаивающее. А центр был чист. И в нём было небо.