И вот в чём главная насмешка: в этой жизни она умерла даже раньше, чем в той.

Все мои миллионы, все связи, всё моё драгоценное знание будущего оказались бессильны перед обычным сезонным вирусом.

Я мог предсказать крах биржи с точностью до дня.

А самого простого — что человек, который тебя вырастил, не будет жить вечно, и что времени осталось меньше, чем кажется, — я так и не понял.

После похорон я ушёл в себя недели на три.

Не пил, не буянил, ничего такого. Просто перестал разговаривать. Сидел в кабинете, смотрел в окно и ничего не хотел.

И вот именно тогда Катя с Алисой окончательно нашли друг друга.

Дочь бабушку обожала. А мой ступор напугал их обеих так, что все прежние недомолвки разом отвалились за ненадобностью.

Они объединились и вытаскивали меня вдвоём.

Позже Катя рассказывала, что первым разговором по душам у них был именно тот — на кухне, ночью, когда Алиска пришла к ней и спросила: «А папа теперь всегда такой будет?»

Лёд между ними растаял.

Иногда семьи собираются именно так. Не за праздничным столом, а у гроба.

Вернувшись в Москву и уйдя с головой в свои метания, финансовые комбинации я едва снова не упустил Катю. В своём эмоциональном оцепенении и желание заткнуть тоску работой я долгое время просто не замечал, что моя женщина становится всё печальнее и печальнее, словно тихо увядая на глазах.

Не раз и не два, возвращаясь поздно с работы или просыпаясь среди ночи, я находил её тихо плачущей. То она сидела в полумраке на диване, до боли стискивая в руках старого Алисиного плюшевого медведя, то я заставал их с дочкой в детской — они сидели на кровати в обнимку, и Катя тихо утыкалась носом в Алисино плечо, а дочь гладила её по волосам, успокаивая совсем как взрослая.

Мне в моём эгоистичном горе казалось, что Катя просто тяжело переживает мою замкнутость и общее семейное несчастье. Но когда я наконец вынырнул из своей депрессии и пошёл в открытую, решив серьёзно поговорить и вытащить из неё правду... выяснилось, что я — настоящий, абсолютный олень. Причём олень в квадрате.

Оказалось, Катя уже больше года безумно хотела ребёнка. Нашего общего ребёнка.

Она уже целых двенадцать месяцев изо всех сил пыталась забеременеть, высчитывая дни, графики и циклы. А я, безнадёжный чурбан, всё это время свято верил, что её неожиданные, ураганные вспышки страсти, когда она буквально затаскивала меня в постель как ненасытная любовница, были просто проявлением её пылкой нежности и попыткой отвлечь меня от мрачных мыслей!

Пока я витал в облаках, переживал и строил из себя рокового, страдающего философа, моя женщина тихо вела настоящую партизанскую войну за наше общее будущее, проходя через надежды и ежемесячные разочарования в одиночку. И когда до меня наконец дошёл весь масштаб моей слепоты, мне стало одновременно и безумно стыдно, и тепло на душе.

И снова я сделал то, чего никогда не смог бы сделать, если бы работал в прежнем бешеном ритме или если бы вся жизнедеятельность корпорации до сих пор намертво зависела от меня одного. Объяснив ситуацию «старикам» и Серёге, я отодвинул все бизнес-проекты на второй план и с головой ушёл в спасение нашего брака и нашей семьи.

Мы объездили лучшие клиники Германии и США, перечитали тонны медицинской литературы, но в итоге нам помогла... смешно сказать, Патриция. Узнав о нашей проблеме, она лично отвезла нас в Швейцарию к своим проверенным профессорам. Там, за сумасшедшие деньги и благодаря грамотно подобранной гормональной терапии, мы уже через месяц получили тот самый долгожданный, счастливый результат.

У нас родились девчонки-близняшки — Настя и Ната. Две маленькие, невероятно трогательные крохи, которые с первых дней жизни были точной, безупречной копией Кати.

И вот тут в нашей семье произошло то самое окончательное, настоящее сближение, о котором я мог только мечтать. Алиса просто поверить не могла своему счастью: у неё наконец-то появились сразу две младшие сестрёнки! Прилетая из школы, она прямо с порога на ходу чмокала меня в щёку и на всех парах летела в детскую к малышкам. Её от них невозможно было оторвать.

Именно тогда, совершенно естественно и искренне, Алиса впервые стала называть Катю мамой.

Дочь оказалась удивительно взрослой и заботливой старшей сестрой: практически с самого рождения близнецов она могла легко справиться с чем угодно. Алиса сама разводила смесь, кормила девчонок, меняла им памперсы, развлекала и присматривала за ними с такой нежностью, что мы с Катей просто разводили руками .

Родили для себя а оказывается..

Когда я снова появился в офисе корпорации и попытался включиться в рабочие процессы, меня встретили ощутимо холоднее, чем раньше. Причин для этого «похолодания» в руководстве было две.

Первой причиной стал Аркаша. За время моего отхода от дел он окончательно утвердился на моих прежних позициях. Его наработанные связи со старыми друзьями давали зелёный свет большинству его прожектов, а наш давний конфликт из-за моего решения полностью выйти из ЮКОСа в июне две тысячи третьего года лишь сильнее испортил отношения.

С точки зрения чистых финансов и текущих цифр Аркадий на тот момент выглядел абсолютно правым: акции компании летели вверх как ракета. Объявление о слиянии с «Сибнефтью» и приток иностранных инвесторов делали её главным активом страны. Деньги, вырученные нами от продажи этого пакета, лежали на оффшорных счетах и приносили скромную, консервативную прибыль, пока российский рынок шёл на рекорд за рекордом. Аркаша смотрел на меня как на безумца, лишившего компанию колоссальной выгоды.

Но я опирался на факты и знание того, куда двигался мир. Две тысячи третий год стал точкой глобального перелома. В США после начала военной операции в Ираке спала неопределённость, и просевший после краха доткомов рынок начал стремительный разворот вверх — именно туда, в восстанавливающийся технологический сектор, я и переводил средства. В России же на фоне высоких цен на нефть и экономического подъёма менялась сама парадигма: период независимых олигархов завершался, уступая место прямому подчинению бизнеса государству.

Для любого, кто умел анализировать факты, было понятно заморозки акций юкоса означали одно: конфликт зашёл слишком далеко. Быть крупным вкладчиком этой структуры скоро стало бы смертельно опасно для всего нашего бизнеса. Я спас наши капиталы, но Аркаше, увлечённому биржевой ралли, доказать это было невозможно.

Второй причиной натянутой обстановки стал Петр Васильевич. он начал стремительно сдавать — и физически, и ментально. Старый партнер, бывший некогда брутальным и непоколебимым организатором, на глазах превращался в уставшего, сдавшего позиции человека, который больше не мог удержать баланс сил в директоре.

И если физическую усталость Васильевича можно было принять как данность и просто разгрузить его, передав текучку младшим замдиректорам, то его ментальный уход мы — сытые, увлечённые своими победами и семейными драмами — элементарно проглядели.

Мы списали всё на его возраст, суровый характер и привычную замкнутость. Ну сидит старик у себя в кабинете часами, молча смотрит в окно, не влезает в наши с Аркашей биржевые воины — и ладно. Думали, отдыхает, переваривает сытую старость.

А потом со мной связался Сергей.

Разговор получился коротким и оттого ещё более жутким. Серёга приехал ко мне без предупреждения, молча выпил стакан воды и сказал, что с нами уже почти неделю пытается поговорить один человек — частный психиатр и невролог, к которому Васильевич, как выяснилось, тайно ходил уже больше года.

Мы встретились в закрытом кабинете. Врач — сухой, пожилой мужчина с усталыми глазами — не стал смягчать выражения и выложил нам всю правду на стол.

Диагноз звучал как приговор: тяжелейшая, глубоко запущенная клиническая депрессия, которая на фоне хронического сосудистого голодания мозга и нелеченного стресса переросла в необратимое затухание мозговой деятельности. А следом за этим стремительно, как снежный ком с горы, уже покатилась сосудистая деменция.