Я повернул голову.

— Она знает что она для тебя весь мир, и ты для нее. — Катя улыбнулась. — Ты у неё один. Никакой Андрей Смит тут ничего не меняет.

Я молчал.

— И ещё, — добавила она уже с явной насмешкой. — Если ты сейчас будешь смотреть на этого мальчика вот таким взглядом, она с ним от нас сбежит просто из принципа. Ты же её знаешь. Характер то твой.

Я невольно усмехнулся.

Серёга тем временем стоял чуть позади и исподтишка сочувственно качал головой, всем видом показывая, что в вопросе защиты нашей Алиски от заморских Смитов он со мной абсолютно солидарен.

Не зря же он притащил с собой ещё троих самых внушительных наших парней. Явный моральный прессинг на будущего кавалера

Правда, когда Катя это увидела, она только закатила глаза тихо сказав, что некоторые мальчики и в сорок пять лет никак не наиграются в солдатиков.

Через двадцать минут томительного ожидания стеклянные двери зоны таможенного контроля с тихим шипением раздвинулись.

Из толпы вынырнула Алиса.

Господи, как же она выросла.

Просторное светлое пальто, тёмные волосы распущены, глаза сияют. Взрослая красивая девушка, в которой уже не осталось ничего от того Лисёнка с липкими от мороженого ладошками.

Рядом с ней, катя за собой два тяжеленных чемодана, шёл тот самый Андрей. Высокий, здоровый как танк, но, надо признать, симпатичный. Такой качок-милашка.

Он аккуратно прикрывал её плечом от толкучки, а она что-то на ходу шептала ему и смеялась — той самой чистой улыбкой, которую я помнил с её самого раннего детства.

— Ты глянь, какой лось, — прорычал Серёга у меня над ухом. — И вот это чудо рядом с нашей Алисой.

— Серёжа. Заткнись, — тихо сказала Катя.

Я покосился на Серёгу.

А ведь он прав.

Стоило мне только представить, как этот откормленный конь тянет руки к моей дочери...

Спокойно. Только спокойно.

Катя, не глядя, сильнее сжала мою ладонь. Она чувствовала меня, как барометр чувствует погоду.

— Дыши, — шепнула она.

Алиса оглядела зал, мгновенно нас заметила, и лицо у неё озарилось вспышкой настоящего счастья.

— Папа! Мама! — звонко крикнула она, сунула сумочку в руки растерявшемуся Андрею и на полной скорости помчалась через весь зал.

И вся моя строгая фанаберия, все заготовленные претензии и ревнивое брюзжание испарились за одну миллисекунду.

Я вырвал руку из Катиной ладони, шагнул навстречу и на лету подхватил дочь, закружив её в объятиях.

Она пахла самолётом, духами и почему-то по-прежнему — детством.

— Пап, ну ты чего, — засмеялась она мне куда-то в шею. — Отпусти, задушишь.

— Не отпущу.

— Пап.

— Ещё пять секунд.

За её спиной Катя тихо смеялась, а близняшки уже вопили в два голоса и висли у сестры на пальто.

Я всегда просыпаюсь рано — обычно в шесть, а иногда и вовсе в пять утра, когда весь дом ещё погружён в сумеречный сон. Но сегодня, видимо, сказался вчерашний суматошный вечер, и я проспал почти до семи.

Выйдя на крыльцо, я вдохнул обжигающий, бодрящий морозный воздух. Натянув капюшон, я побежал по привычной садовой дорожке, намереваясь сделать утреннюю пробежку. Однако, огибая угол заснеженной оранжереи, я неожиданно замер. Из-за стеклянной стены доносился приглушённый, но эмоциональный спор. Голоса принадлежали Алисе и Андрею.

Я невольно притормозил в тени развесистой туи и прислушался.

— Андрей, перестань ломать комедию и вставать в позу, — тихо, но с нажимом говорила Алиса. — Если весь затык упирается исключительно в деньги, я могу закрыть этот вопрос в одну секунду. я сама за всё заплачу.

— Нет, Алиса. Нет и ещё раз нет, — твёрдо отрезал Андрей. — Это абсолютно неприемлемо. я не буду брат твои деньги .Я всё решил, и точка.

— Решил? — Алиса с досадой всплеснула руками, и её голос зазвенел от подступающей обиды. — Ты всё решил единолично! А обо мне ты вообще подумал? О нас? Ты хоть представляешь, сколько времени уйдёт? .Четыре года .Ты предлагаешь мне просто сидеть и ждать годами, пока ты докажешь миру свою гордую независимость?

— Это не доказывание миру, Алис, Это моё право стоять рядом с тобой на равных, а не быть бесплатным приложением к состоянию твоей семьи. И если мне нужно время, чтобы встать на ноги... Ты будешь меня ждать.

— Дело не в том, буду ли я ждать! — с чувством выдохнула дочь. — Дело в том, зачем тратить годы на возведение искусственных барьеров, когда мы могли бы строить нашу жизнь прямо сейчас!

Я внезапно осознал, что влез в личный, болезненный чужой разговор. Слушать это дальше из укрытия было неправильно. Я решил потихоньку, шаг за шагом, отступить назад, чтобы оставить их наедине и сделать вид, что меня здесь вообще не было.

Я начал осторожно пятиться, но зимняя подошва предательски поехала. Нога неудачно подвернулась на скользкой, припорошенной снегом плитке. Я потерял равновесие, неловко взмахнул руками, чтобы не рухнуть в сугроб, и громко, отчётливо чертыхнулся.

Голоса за стеклянной стеной оранжереи мгновенно стихли.

Секунду спустя из-за угла выглянула Алиса. Её заплаканная, расстроенная мордашка выражала крайнюю степень изумления. Она шмыгнула носом, широко распахнула покрасневшие глаза и растерянно выдохнула:

— Папа?..

— Извини, дорогая. — Я стянул капюшон и развёл руками. — Пробежка. Не знал, что вы тут.

— Доброе утро, сэр, — тут же подтянулся Андрей.

— Всё нормально, пап, — быстро сказала Алиса, отвернувшись на секунду. — Мы закончили.

Голос дрогнул.

Я всмотрелся в дочь.

Утренний свет резко подсвечивал её лицо. Глаза красные, губы сжаты. И в глубине — не обида, а самый настоящий страх. Так смотрят не обиженные девчонки. Так смотрят, когда из-под ног выбивают опору.

— Закончили. — Я снял перчатки. — На тебе лица нет, Алис. Что случилось?

Ничего - шмыгнула носом она

Алиса- Я поднял тон голоса

Она шагнула ко мне, вцепилась в рукав куртки и выдохнула.

— Он в армию собрался.

— Куда?

— В американскую армию. По контракту. — Она подняла на меня глаза, и в них была уже не жалость к себе, а злость. — Пап, скажи ему, что он идиот. Меня он не слышит.

Я перевёл взгляд на Андрея.

Парень глаз не отвёл, хотя ему явно было не по себе. В лице угадывалось то самое упрямство, которое я слишком хорошо помнил по себе. Упрямство человека, загнанного в угол, который скорее сдохнет, чем попросит.

— Интересный поворот, — сказал я. — Может, объяснишь?

— Я объясню, — перебила Алиса. — Он всё равно нормально не расскажет.

И выложила всё разом, на одном дыхании.

— Он из обычной семьи. Совсем обычной, ты понимаешь? У его родителей не было ни цента на такой университет. Его взяли по спортивной стипендии, за американский футбол. Четыре года он пахал: тренировки, матчи, и при этом учился на отлично.

Она перевела дух.

— А футбол там — это не игра, пап. Это мясорубка. Удары по голове, сотрясения, каждый матч травма. В прошлом году начались головные боли. Потом он отключился в раздевалке. Врачи сказали прямым текстом: бросаешь сейчас или через пару лет становишься инвалидом.

Андрей поморщился, но возражать не стал.

— Он бросил. — Алиса сцепила пальцы. — И в ту же секунду с него сняли стипендию. Моментально. Он пошёл работать на две работы, крутился как мог, но чтобы закрыть долг по оплате и доучить последний курс, не хватает ста тысяч.

Она посмотрела на меня в упор.

— Сто тысяч, пап. Для нас это вообще не деньги. Я ему говорю: возьми, я закрою, и забудем. А он...

— А он не берёт, — закончил я.

— Не берёт! — Она всё-таки сорвалась. — Говорит, что не станет альфонсом. Не станет, приживалом при богатой девочке. Мы, между прочим, познакомились, когда он вообще не знал, кто я такая. Для него я была просто Алиса. А когда он этот дом увидел, у него будто переключатель щёлкнул.

— И поэтому армия?

— Поэтому армия. — Она вдруг заговорила очень ровно, и это было хуже слёз. — По контракту дают подъёмные и закрывают долги за учёбу. Всё чисто, всё законно. Только его могут отправить куда угодно. На любую базу. В любую точку.