Даша чуть прищурилась, впитывая каждое слово.

— А мужчина устроен совершенно по-другому, — продолжал я, смотря ей прямо в глаза. — Мужчина не умеет и не хочет ничего стирать. Мы не выкорчевываем фундамент. Вся наша жизнь — это многоэтажный дом. Мужчина никогда не забывает ни одну женщину, которую он когда-то искренне любил и которая отдала ему кусок своей жизни. Она остается внутри него намертво. Не потому, что он хочет к ней вернуться или сравнивает её с кем-то. А потому, что эта женщина — часть его опыта, его боли, его становления. Это кирпичи, из которых вылита его сегодняшняя личность.

Я качнул головой в сторону коридора, где висел портрет:

—Катя не конкурирует с Леной. Ей это не нужно, да и невозможно. Лена — это моё прошлое, моя молодость, наша общая драма, которая сгорела в девяностых. А Катя — это моя жизнь. Моё настоящее, моё будущее, мать моих детей, моя душа и мой единственный тыл. Катя не воюет с портретом на стене, потому что она достаточно мудра, чтобы понимать: если бы я сорвал этот портрет и сделал вид, что Лены никогда не существовало, я стал бы гнилым человеком. Сначала я предал бы память той женщины, а завтра точно так же предал бы Катю.

Я подался чуть вперед, опершись локтями о стол, и мой голос стал жестче:

— Катя знает: моя любовь к ней от этого не становится меньше. Наоборот. Мужчина может любить новую женщину всем своим сердцем — абсолютно, безоглядно, отдавая ей всего себя без остатка. Но прошлые женщины из его памяти никуда не уходят. Они просто засыпают, превращаясь в портреты на стенах.

Даша слушала, затаив дыхание, и её пальцы на фарфоровой чашке едва заметно побелели.

— А теперь о Серёге, — закончил я. — Если ты ждешь, что он однажды проснется, навсегда закроет глаза на прошлое и полностью сотрет Лену из своей головы, как файл с жесткого диска, — ты совершишь страшную ошибку. Ты разрушишь и себя, и его. Не нужно пытаться стать её копией или выжигать её образ из его памяти. Серёга любит тебя не «вместо» неё. Ему просто нужно время, чтобы понять: любить тебя — это не предательство по отношению к той, которой больше нет. Заставь его увидеть в тебе именно Дашу. Живую, настоящую, отдельную женщину. И тогда он отдаст тебе всё, на что способен. А способен он на многое.

В кухне повисла глубокая, звонкая тишина. Даша смотрела на меня долго, не мигая, а затем с удивлением сказала опустив глаза.

Кажется я не с тем человеком вчера пила

Около восьми вечера входная дверь в холле открылась, и на пороге появился Андрей. Вид у нашего стэнфордского аналитика был такой, будто его весь день прогоняли через промышленный шредер, а потом аккуратно попытались собрать обратно. Рубашка помята, галстук съехал набок, глаза расфокусированы, а пальцы слегка поддрагивали. Вера с её повадками старого советского бухгалтера и режимом работы «на супер-батарейках» выжала из парня абсолютно все соки, не оставив даже намека на былую академическую вальяжность.

Андрей едва доплёлся до дивана в гостиной, рухнул на него прямо в костюме и замер, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

— Живой, Стэнфорд? — усмехнулся я, выходя из кабинета с бокалом коньяка.

— Физически — да, Игорь Валерьевич, — сдавленно прохрипел он, даже не повернув головы. — Ментально... я остался где-то между сводной ведомостью за две тысячи шестой год и проверкой кассовой наличности. Вера Николаевна — это не человек. Это какой-то гибрид вычислительной машины и отбойного молотка. Она не пьёт чай, не ходит на обед и искренне не понимает, зачем людям нужен кислород, если можно просто считать деньги.

Я не успел остричь в ответ, как входная дверь снова хлопнула. В холл вошла Алиса.

Если Андрей выглядел как жертва финансового аудита, то моя дочь напоминала призрака, случайно забредшего в наш дом. Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были хаотично собраны в небрежный пучок. На щеке красовался аккуратный след от типографской краски — неизбежный спутник тех, кто целый день перебирает пачки старых банковских купюр. Она молча сбросила туфли, даже не расстегнув задники, доплелась до кухни, прошла мимо нас, будто мы были невидимками, и остановилась у стола.

Марья Ивановна тут же суетилась рядом, пододвигая ей тарелку с горячей запеканкой. Алиса посмотрела на еду, взяла вилку, поклевала ровно полтора кусочка, тяжело вздохнула и отложила прибор.

— Спасибо, Марья Ивановна... Я спать, — тихо, на одном выдохе проговорила она.

Повернулась и, еле заволакивая ноги, поплелась наверх по лестнице. Ни претензий, ни привычных капризов, ни попыток устроить мне сцену на тему «папа, ты монстр». Просто глухая, беспросветная усталость человека, который первый раз в жизни отпахал двенадцать часов на черновой работе.

«Ну понятно, — подумал я про себя с легкой усмешкой, провожая её взглядом. — А кто сказал, что будет легко? Добро пожаловать в реальный бизнес, доченька. Тут вам не гарвардские лекции про корпоративное управление».

Я вернулся в гостиную, налил второй бокал коньяка и протянул его Андрею: — Пей. И давай рассказывай, как прошел ваш боевой крещёный день. А то у меня ощущение, что вы там не в кассе сидели, а строили Беломорканал.

Андрей залпом выпил коньяк, поморщился, немного пришёл в себя и, опёршись локтями о колени, тяжело вздохнул:

— О-о-о, Игорь... Это была эпическая картина. Вера меня до двух часов дня из своего кабинета вообще не выпускала. Заставила вручную крыжить балансы за три года, проверять каждую подпись. Я думал, у меня мозги через уши вытекут. Но в два часа у неё был технический перерыв на замену ленты в кассовом аппарате, и я вырвался на пять минут вниз — посмотреть, как там Алиса.

Он сглотнул и продолжить уже с некой смесью злости и гордости в голосе:

— Спускаюсь я в центральный кассовый узел. Там эта пыль от купюр, гул счетных машинок, бронированные двери... Алиса сидит за перегородкой,в синем халате,, соображает уже с трудом, пьет кофе на кухне. И тут вижу картину: около её стола крутятся три наших орла из отдела приемки залогов и парочка старших инкассаторов. Ну, знаете эти типы — в кожаных куртках, перстни на пальцах, шуточки на грани фола. Увидели новую симпатичную девчонку без обручального кольца и давай перед ней хвосты пушить.

— Понятно — я приподнял бровь. — И что за шуточки?

— Да классика, — фыркнул Андрей, и у него аж желваки заходили на скулах. — «Ой, красавица, а что это у тебя такие пальчики нежные для таких грязных денег?», «А поехали вечером на бэхе прокатимся, покажем тебе настоящий город», «Давай я тебе помогу пачку пересчитать, а ты мне свой телефончик запишешь». Алиса сидит, зубы сжала, губы в ниточку, глазами уже молнии метает, ещё немного — и она бы этому старшему инкассатору кофе в морду выплеснула.

— А ты чего? — с интересом спросил я.

— А меня аж переклинило, — признался Андрей. — Шагнул прямо между этим здоровым инкассатором и Алисой, уперся в него грудью, кулак ему прямо под нос выставил и говорю: «Ещё хоть заход в её сторону — и ты отсюда на носилках вылетишь. Понял, урод?»

Я не удержался и коротко хохотнул: — Ты? Инкассатору? Кулак под нос? Ну красавец, Стэнфорд, не ожидал! А он что?

— А он усмехнулся, конечно, — вздохнул Андрей. — Он уже рот открыл, чтобы меня по матери послать... И вот тут за моей спиной материализовался Федя.

При упоминании Феди я улыбнулся— Федя, значит, подключился? — уточнил я.

— Не то слово! — оживился Андрей. — Федя заходит на кухню, делает один шаг, положил свою ладонь-лопату этому инкассатору на плечо так, что тот аж присел на пару сантиметров, и своим этим басом, от которого штукатурка сыплется, выдаёт на всю кассу: «Слышь, шпана. Если кто-то хотя бы косо в сторону девчонки Андрея посмотрит — я лично кадык выдерну и в инкассаторский баул зашью. А потом с моста сброшу. Андрюха — наш пацан, а это его девчонка. Вопросы есть?»

— И что, вопросы возникли?

— Игорь! — засмеялся Андрей, впервые за вечер расслабившись. — У этих хахалей улыбки сошли быстрее, чем снег весной. Они побледнели, стали заикаться, начали бубнить что-то вроде «да мы чё, мы ничего, мы просто спросить хотели» и буквально на цыпочках оттуда свалили. Алиса на меня так посмотрела... ну, в общем, не зря я туда спустился.