— Сколько нужно, столько и буду.

— Добро. Жди.

Короткие гудки.

Я медленно положил трубку.

Вот кто-кто, а Пётр Васильевич умел такие вещи решать. Не Аркаша с его связями по кабакам и полублатным подхватам, а человек системы. Тридцать лет службы, и в каждом городе страны есть кто-то, кому он когда-то помог или кого когда-то держал за горло. Один звонок — и огромный неповоротливый механизм начинает шевелиться.

Я огляделся.

Кабинет был хорош. Дубовый стол, кожаные кресла, тёмные панели по стенам, полированная дверца бара в углу. На столе рядами телефоны, включая селектор спецсвязи. Диван.

— Ну, тут прилично, — заметил я. Марина ничего не ответила. Просто прошла и села на диван — прямо, сложив руки на коленях.

— Надо ждать, — сказал я.

Она кивнула.

И мы стали ждать.

Тишина в кабинете была тяжёлая, кабинетная, глухая. За окном шумели тополя. Где-то далеко, тремя этажами ниже, жила своя жизнью больница: катилась тележка, хлопали двери, кто-то кого-то звал по фамилии.

А в двадцати метрах отсюда, за дверью с табличкой «Вход строго воспрещён», лежал человек, у которого оставалось меньше суток.

Марина смотрела в одну точку на полу. Я — на телефон.

Прошло минут пять.

Потом в пустой до этого приёмной послышались шаги. Уверенные, неспешные — так ходят люди, которые никогда никуда не опаздывают.

Дверь открылась.

Вошёл мужчина лет сорока, и выглядел он так, будто сошёл с обложки заграничного журнала: идеальная укладка, ровный загар, подтянутая фигура, дорогой импортный костюм. Для девяносто восьмого года — редкая порода, здесь таких было еще мало .

Следом шла молодая красивая женщина в халате.

Он что-то весело ей рассказывал, сыпал шутками и громко смеялся собственным словам. Смеялся так, как смеются в помещении, которое считают своим.

Потом он наконец увидел нас. На его холёном лице пробилось откровенное недоумение, быстро сменившееся барским раздражением.

— Я не понял, Марина, а что здесь происходит? — брезгливо спросил он, скрестив руки на груди. — И почему в кабинете заведующего посторонние?

Я удивленно хмыкнул про себя.

На щеках Марины после его тона вспыхнул лёгкий румянец — не от смущения, а от закипающего гнева. Она расправила плечи и выпрямилась, вздернув подбородок:

— Это не ваш кабинет, Андрей Петрович! Так что я скорее у вас должна спросить, почему вы здесь хозяйничаете в отсутствие главного!

— Я?.. — он на секунду смешался, но тут же взял привычную вальяжную ноту. — Я по делу! Но, как видите, по делу тут все равно обратиться не к кому...

— Ну да, по вашим «делам» действительно не к кому, — с ядовитой усмешкой парировала Марина.

— Хорошо. А это что за мужик? — Он пренебрежительно ткнул в мою сторону указательным пальцем с ухоженным ногтем.

— А вот он здесь как раз по делу, — с вызовом отрезала Марина, скрестив руки. — Он решает вопрос с картриджами и фильтрами для диализа, которые вы благополучно «забыли» заказать!

Франт ещё раз смерил меня высокомерным, оценивающим взглядом — с головы до ног, задержавшись на моей помятой ветровке.

— Он? — Он сочувственно и язвительно ухмыльнулся. — Да он ничего не сможет решить. Фондов нет и не будет, бюджет пуст. Что ты тут мутишь, Марина? Заведующий вообще знает, что вы тут третесь в его кабинете?

В его голосе проскользнула такая хамская, липкая фамильярность, что внутри у меня всё моментально подобралось.

Ну всё, парень. Ты только что перешёл все границы.

— Скажите, Марина Николаевна, — тихо произнёс я и сделал шаг вперёд. — Значит, это из-за этого павлина мой друг сейчас умирает в реанимации?

— Можно сказать и так. — Марина не сводила глаз с Андрея Петровича. — Только он не павлин. Он крыса. Привык грести под себя и таскать государственные деньги в свою нору.

— Послушай, ты!.. — Лицо функционера налилось багровым. От вальяжности не осталось следа, и он шагнул к ней.

— Стоять!

Рявкнул я так, что молоденькая спутница, до этого потихоньку пятившаяся к выходу, присела и пискнула, разом сообразив, что её папик крупно влип.

— Да ты кто вообще такой?!

Он развернулся ко мне. Лицо перекосило. Вскинул руку и с размаху ткнул твёрдым ухоженным пальцем мне в грудь.

— Всё, урод. Ты попал.

Тренировки .Тренировки, Нас три раза в неделю натаскивали бывшие опера и спецы из конторы, ушедшие в частный сектор. Пахали до кровавых соплей. Главное, что вбивали: тело должно быть готово в любую секунду, потому что нападают не там, где ты ждёшь.

Против снайпера с крыши это не помогает.

Против такого — с избытком.

Я перехватил его вытянутую руку за запястье и крутанул на болевой, одновременно заламывая локоть за спину. Движение было отработано до автоматизма, думать не пришлось.

Девица у двери взвизгнула и зажала рот ладонями.

Андрей Петрович ойкнул, прогнулся в пояснице и засеменил ногами, разом растеряв всю спесь.

— Ты что творишь, сука?! Да я тебя...

Я довернул кисть. Он захлебнулся на полуслове.

— А-а! Больно!

— Понятно, что больно. — Я наклонился к его уху. — Ты кто такой?

— Да меня... да меня весь Хабаровск знает!

— Тебя знают, пока ты кости с барского стола таскаешь. — Я довернул ещё. — А теперь слушай сюда. Мой друг сейчас умирает в реанимации. Потому что в краевой больнице второй месяц нет фильтров на аппарат. А деньги на эти фильтры были.

Правительственный телефон на столе разразился резкой трелью.

Я придержал Андрея Петровича в скрюченной позе, свободной рукой сдёрнул трубку.

— Да.

— Игорь, слушай. — Голос Петра Васильевича был сухим и деловым. — Борта не жди, времени нет. Везите его в военный госпиталь, там уже предупреждены, всё подготовят. Записывай номер, кому звонить.

Я зажал трубку плечом, схватил карандаш и записал.

— Спасибо, Пётр Васильевич.

— Работай. До связи.

Короткие гудки.

Я отпустил заломленную руку и оттолкнул мужика от себя. Он отлетел к стене, привалился и тяжело задышал, баюкая кисть.

— Марина. — Я повернулся к ней. — За сколько сможешь перевезти Вовку в военный госпиталь?

— Реанимобиль есть. — Она уже собиралась. — Полчаса на подготовку, минут двадцать дорога. Ему нужен врач в машине, я поеду сама.

— Хорошо. Пошли.

Я кивнул на сжавшегося у стены Андрея Петровича.

— А с этим что?

Марина посмотрела на него сухо, как на пятно на стене.

— А этот, я полагаю, уже понял, что ему тут делать нечего. — Она застегнула халат. — Да, и вот ещё. Докладная по недопоставке медикаментов написана и отправлена ещё в прошлый вторник. Копия ушла в край.

Он побледнел.

— Ты у меня попляшешь, — прошипел он, обошёл меня по широкой дуге и рванул к двери, едва не сбив с ног свою спутницу.

— Андрюша, — окликнул я его в спину. — Ты запомни: теперь я лично за тобой присматриваю.

Дверь хлопнула.

Я стоял у трёхэтажного здания ресторана «Саппоро» в самом центре Хабаровска и абсолютно не понимал, что делать дальше.

Знакомое паршивое чувство. Головой понимаешь, что поступаешь неправильно, а всё равно делаешь. Мозг орёт «остановись», а рука сама тянется к кнопке.

Со мной такое случалось редко. Я привык жить головой.

А здесь всё сошлось.

Шторм на середине реки был моим личным чистилищем. Амур — это вообще не речка для прогулок: два километра ширины и дурное течение. Когда поднимается ветер, волна не идёт к берегу, как положено. Воду крутит, будто в барабане, со всех сторон разом, и тянет к середине.

Даже не отравись я тогда рыбой, само наше спасение было чистой случайностью.

Я мог умереть дважды за одну ночь.

И вот с тех пор в голове сидит вопрос, от которого не отделаться.

А зачем, собственно?

С Алиской всё понятно, она мой якорь. Но ребёнок — это не ответ. Ребёнок — это причина не умирать. А я спрашиваю про другое: зачем так жить.