Пётр Васильевич положил на клеёнку большие спокойные ладони.

— Я вас понимаю как отец, — сказал он негромко. — И гнев ваш справедлив. Если бы с моей дочерью так поступили, я бы этого парня на порог не пустил. Но поверьте мне не как официальному лицу, а как старику. Игорь перед вашей дочерью не виноват. Он выполнял задачу, от которой зависели жизни. Настоящие. И о ней он думал каждый день, я это видел своими глазами. Он сюда не развлекаться прилетел. Дайте им десять минут. Пусть скажут друг другу всё, что накопилось. Если Марина после этого велит ему уйти — он уйдёт и больше в вашей жизни не появится. Я лично гарантирую.

Она долго смотрела на полковника. Потом вздохнула, сняла закипевший чайник с конфорки и опустилась на третий табурет.

— Да что я... Разве я ей могу приказать? Взрослая уже. Сам с ней говори. Только если ты ей снова...

В прихожей звякнул замок.

Дверь стукнула, зашуршал болоньевый плащ, на пол упали ключи.

— Мам, я пришла! — раздался тот самый голос, от которого у меня перехватило дыхание. — Там снег пошёл, холодина такая...

Голос оборвался.

Она вошла в коридор, на ходу стягивая мокрый берет, — и замерла. Потом медленно подступила к дверному проёму кухни.

Тёмно-синий плащ, застёгнутый на все пуговицы. Светлый вязаный шарф — новый, я его не знал. Строгая юбка: она возвращалась с практики из больницы. В руках — пухлая кожаная папка с конспектами.

И худая. Господи, какая же она стала худая.

И это всё сделал я.

Наши взгляды встретились. Я успел увидеть, как расширились её зрачки, как в глазах вспыхнуло — на долю секунды, на один удар сердца — что-то живое, отчаянное, почти счастливое. И как оно тут же погасло, задёрнувшись изнутри ледяной шторой.

Она бледнела на глазах. Щёки, розовые с мороза, стали белыми.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос был ровный, плоский, чужой. Так говорит администратор в гостинице, где нет свободных мест. — Не ожидала гостей.

— Марина. — Я поднялся, едва не опрокинув табурет. — Привет.

— Здравствуй, Игорь.

Она не улыбнулась. Прошла к вешалке, аккуратно повесила плащ, расправила шарф — каждое движение подчёркнуто медленное, выверенное. Я смотрел на её руки и не понимал, что вижу.

— А вы какими судьбами в Хабаровске? — спросила она, не оборачиваясь. — Опять важные государственные дела?

Пётр Васильевич поднялся.

— Здравствуйте, Марина. Мы, пожалуй, с вашей мамой пройдём в комнату.

Мы остались одни.

В тесной кухне повисла душная тишина. Слышно было только, как по жестяному козырьку стучит мокрый снег да тикает будильник на холодильнике.

— Как ты? — спросил я. Глупее вопроса придумать было нельзя.

Марина подошла к раковине, открыла кран и стала мыть руки. Долго, тщательно, до красноты — так моют руки медики. И не поворачиваясь.

— У меня всё отлично, Игорь. Учёба идёт. На практике хвалят, зовут после института в краевую. Жизнь идёт своим чередом. — Пауза. — А ты как? Всё мир спасаешь?

Меня будто стегнули. И вот тут внутри что-то начало закипать — мутное, дурное.

— Марина, перестань. Я приехал объясниться. Я не мог раньше.

Она закрыла воду. Медленно вытерла руки вафельным полотенцем. И наконец повернулась.

Глаза у неё были тёмные и злые.

— Не мог. — Она произнесла это тихо, почти без выражения. — За всё время — ни одной телеграммы. Один звонок: «нам не надо быть вместе». И всё. Тишина. Ни строчки, ни слова, ни двух минут, чтобы сказать: «Марина, я жив, не теряй». — Она поправила на шее шарф. — Ты за кого меня держишь, Игорь? За провинциальную дурочку, которая будет сидеть у окошка и ждать, пока барин из Москвы вспомнит, что она существует?

— Ты не понимаешь!

— Понимаю. — Она вдруг усмехнулась, и от этой усмешки мне стало холодно. — Я за это время много чего передумала. И поняла простую вещь. Когда человек любит — он находит способ быть рядом. Любой. А когда человеку просто удобно, чтобы в Хабаровске его ждала девочка, — он сочиняет сказки про секретные службы. — Она перевела дыхание. — Я бы за тобой хоть в Якутию поехала. Хоть в пустыню. Мне бы хватило. Мне ничего больше не надо было.

Она прошла к столу, взяла свою чашку и понесла в раковину.

И вот тут я увидел.

Её пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку, дрожали. Мелко-мелко, неудержимо. И грудь под блузкой поднималась тяжело, рывками, будто ей не хватало воздуха в собственной кухне.

Она не остыла. Она не забыла. Она умирала все эти месяцы и умирала сейчас, стоя в двух шагах от меня. Просто закрылась этим ледяным панцирем, потому что до смерти боялась поверить ещё раз — и ещё раз получить под дых.

Я всё это видел. Своими глазами. Я знал, как через полгода рухнет Нью-Йоркская биржа, как в первые же минуты испарятся миллиарды, как побегут по проводам приказы, которые никто не успеет исполнить. Я знал будущее целого мира на десятилетия вперёд.

А прочитать дрожащие пальцы одной девочки не смог.

Потому что был глуп, горд и вымотан до костей. И потому что взгляд мой в эту секунду прилип к шарфу. К новому светлому шарфу, которого я на ней раньше не видел.

Мысль вошла в голову тихо, как игла: «А точно ли с практики? Почему шарф новый? Почему такая отстранённая? Может, у неё уже кто-то есть? Может, пока я там сидел над графиками и цифрами, её каждый вечер провожает домой какой-нибудь местный, который рядом?»

Ревность — слепая, тупая, ни на чём не основанная — залила мне мозг за одну секунду.

— Значит, ты меня уже... — Я споткнулся на полуслове и всё-таки договорил: — У тебя кто-то есть?

В её глазах мелькнуло такое, от чего мне следовало бы упасть на колени прямо там, на этом линолеуме, и держать её руки в своих, пока не отпустит.

Мелькнуло — и закрылось.

— Это не твоё дело, Игорь, — сказала она тихо и очень ясно. — Моя личная жизнь тебя больше не касается. Ты сам всё решил, когда уехал и бросил меня. А теперь уходи. Пожалуйста.

— Извини, что помешал вашей идиллии.

Я вылетел в коридор и сорвал с вешалки куртку.

Из комнаты сразу вышли Пётр Васильевич и Елена Сергеевна. Полковник посмотрел на моё лицо, потом на Марину — она стояла в дверях кухни белая, как извёстка на том прямоугольнике стены, — и всё понял без слов.

— Эх, дурачьё, — тихо сказал он. — Какое же вы ещё неразумное дурачьё.

— Поехали, Пётр Васильевич. — Голос у меня был чужой и потухший. — Нас тут не ждали. У людей всё отлично и без нас.

Мама Марины стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на меня с тихой, печальной укоризной. Она понимала происходящее куда лучше нас обоих.

Я застегнул молнию задеревеневшими пальцами, дёрнул ручку двери и выскочил на площадку, не попрощавшись. Полковник вышел следом и аккуратно притворил за собой дверь.

Вниз я шёл через две ступени, стиснув кулаки так, что ногти врезались в ладони. В голове колотилась одна-единственная мысль, злая и короткая: всё. Конец. Забуду. Вычеркну. Сожгу.

Но когда мы вышли из подъезда и сырой хабаровский ветер швырнул в лицо мокрым снегом, я поднял голову.

В светящемся окне третьего этажа стоял знакомый силуэт. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела нам вслед.

Стояла долго. Пока «Волга» не завернула за угол.

А я так и не остановился.

Я открыл глаза. Оказывается, мы уже приехали. Полковники успели выйти из машины. Я раскрыл свой блокнот, и из него снова выпала фотография Марины.

— Какой же я был идиотом... — тихо шепнул я, глядя на фото.

Каким же спесивым, слепым и самовлюблённым идиотом я был в тот вечер! Накрутил себя, испугался ревности, сбежал, громко хлопнув дверью. И только потом, спустя недели, до меня дошло: она ведь ждала, что я не уйду. Она ждала, что я сгребу её в охапку, плевать на все её холодные речи, прижму к себе и не выпущу, пока она не заплачет у меня на груди и не простит эту проклятую разлуку.

Но я сбежал. Сбежал делать деньги, строить бизнес, играть на бирже.

Когда мы приехали в нашу контору, выяснилось, что к началу не готово ровным счётом ничего.